Христославы

— Ахъ, ты, подлецъ, подлецъ!

— А! Ругаешься! Такъ я-же еще за цвтную бумагу и за клей, и за огарокъ возьму. Съ пустыми руками ты со мной пошелъ и ругаться смешь! Гривенникъ еще беру. Довольно теб и сорока копекъ.

Никитка положилъ на ступеньку каменной лстницы, на которой они считали деньги, сорокъ копекъ для Давыдки и, схвативъ звзду, побжалъ. Давыдка бросился за нимъ, нагналъ и схватилъ за звзду.

— Звзду, коли такъ, сломаю. Отдай гривенникъ! — кричалъ онъ.

— Не отдамъ. Пошелъ прочь!

Никитка размахнулся и ударилъ Давыдку кулакомъ въ ухо. Давыдка не остался въ долгу и, сшибивъ съ нею шапку, вцпился въ его волосы. Началась свалка. Оба мальчика упали на звзду и дрались лежа. Подбжавшій дворникъ растащилъ ихъ. Оба христослава ревли. У Давыдки была разсчена губа. Никитка поднялъ звзду — звзда была помята, разорвана. Воротъ у новой рубашки Никитки былъ также разорванъ, на щек виднлась царапина. Его мать Матрена, видвшая драку изъ окна, выбжала на дворъ съ вникомъ, хлестнула вникомъ Никитку по затылку, хлестнула Давыдку и крикнула Никитк:

— Иди, мерзавецъ, домой, иди! Вотъ я сейчасъ попрошу кума Захарыча, чтобъ онъ теб здоровую баню для праздника Христова задалъ.

Никитка, плача, сталъ опускаться въ подвалъ.

1908