Хватка

Броневые машины и клетки с собаками стояли с другого края села, прямо у пшеничного поля, окаймляющего рощу. Правда вольеры были сколочены еще накануне и расставлены у самых деревьев, а вот БТ-шки и Т-26 ютились за крайними хатами, грозно выставив меж ними в широкое, желтеющее поле, свои 45-мм пушки. Атаку отбили, даже не прибегая к помощи резерва, а это значило, что скудный боезапас танков сохранен в целостности. Филиппов был доволен. Пользуясь моментом затишья, он высунулся из окопа:

— Лопатин! — Крикнул комбат в сторону дальнего расчета. — Эй, кто там, где Лопатин?

— Товарищ майо-о-ор! — Позвали в дальних окопах. — Филиппов к орудиям зовет.

Заместитель начальника штаба Коломийского погранотряда не рискнул бежать по открытой местности и, почему-то, пробирался кустами.

— Ты чего крадешься? — Выражая нетерпение, строго встретил его комбат.

— Кра-адусь, — запыхавшись, ответил Лопатин, снимая фуражку и утирая пот рукавом. — И тебе, Родион, советую.

— А что так?

— У меня на дальнем расчете двоих убило.

— Как двоих? — Побелел Филиппов. — Когда?

— Да как начали этих, — Лопатин кивнул в сторону горящего немецкого квартета, — приглаживать, свалился один, а через минуту и второй. Первому пуля в горло, второму в висок. Сразу на месте и отошли оба. Ребята говорят, что вроде как из третьего танка немцы выползали через нижние люки, а, может, и снайпер.

— Да как же? — Засомневался комбат. — Какой снайпер? Он бы и раньше тут настрелял, сколько хотел. Ходили тут по селу некоторые, чуть ли не в исподнем. Постирушки, понимаешь ли, устроили. А вот танки? Я, когда был в Львове, на занятиях говорили, что у Pz. III нет нижних люков…

— Есть, Родион, — вздохнул Лопатин, — у Pz. III есть модификация Ausf. E, нам на курсах рисунок этой брони показывали, с люками для эвакуации…

— Рисунок, — зло сжал губы комбат, — что ж ты не сказал бойцам про это?

— Сейчас уж сказа-ал, — щурясь на солнце, протянул заместитель начальника штаба, — да тем, двоим, уж без надобности. Война, брат, тут без потерь не бывает. Ты чего хотел-то?

Филиппов глубоко вздохнул:

— Что-то у меня, Саня, сердце не на месте, — признался он. — Думаю зря мы с тобой в одном месте сидим. Целых два майора, а там танки, часть связистов, кинологи. Что, если немцы с той стороны обойдут? Поле — не лес. Чем для них не вариант нас смять? Дадут крюка, в поле развернут строй и атакуй во всю ширь! Пусть по расстоянию идти в обход им и дальше, но зато никто как эти коптилки меж деревьев не зажмет и не зажарит. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — натянул фуражку Лопатин, — хочешь, чтобы я пошел к танкам и там покомандовал? Вы, значит, будете тут воевать, а я там только из-за брони выглядывать и прохлаждаться в тенечке под яблонькой?

— Не заводись, Саш, — по-дружески хлопнул его по плечу Филиппов, — знаешь же, что попереть могут с любой стороны, или даже всех сторон разом.

Жара-то какая стоит. Как бы наши бойцы в резерве не потеряли бдительность. Им приказано не высовываться из-за хат, вот и дадут слабину под солнышком в окопах да танках. Надо бы их взбодрить, а заодно прикажи Ермакову или Хазикову, чтобы собак поили чаще. Жрать хвостатым нечего, так пусть хоть пьют сколько им влезет. Да и по войсковым методикам, — комбат улыбнулся, — ты же помнишь: «солдат при изучении военных дисциплин во время самоподготовки, видя своего командира, обретает требуемую твердость духа и усердие…».

Лопатин, наконец, отпустил застывшие на его лице складки напряжения и улыбнулся:

— Черт, Родион, давай я еще им и почитаю там что-нибудь из довоенных методик: о боевых караулах на заставе, о нормах рациона для собак. Ладно уж, — наконец, согласился он, — ты — комбат, ты — командир, твои приказы не обсуждают. Да и верно. Я тоже чую, что сейчас попрут эти с-суки. Знать бы только откуда. Ну, — подмигнул Лопатин, — тогда не поминай лихом, Родя, а в случае чего — жмись задницей к тому краю, к броне, или зови на помощь. А я сейчас как пойду, да как взбодрю там личный состав резерва, как вдарим мы потом по фашисту танками…

— Иди, — хлопнул его по побелевшей от соли спине Филиппов, — вдарит он. На каждую машину и осталось-то всего по три-четыре снаряда.

Лопатин взобрался не бруствер окопа и, пригибаясь к земле, засеменил вдоль кустов к ближайшей мазанке…

Комбат, тем временем, поднял лицо к прожаренному солнцем небу. «Сейчас бы в речку, — думалось ему, — с берега или нет, лучше с мостков. Стать спиной и, расставив руки в стороны, свалиться назад, плашмя. Чтобы перехватило дыхание, чтобы ледяная вода сошлась над тобой, а ты падаешь камнем вниз, где еще холоднее от донных родников, а потом, чувствуя, что не хватает воздуху, судорожно гребешь наверх. И вот как только выскочишь на поверхность, тут же, не в силах больше сдерживать рвущийся наружу крик непременно заорать, что есть мочи заорать…»

Опуская лицо и, возвращаясь в знойную действительность, Родион открыл глаза, снял с ремня фляжку и жадно напился. Не успел он вернуть незаменимый армейский сосуд на место, как по спине и бокам неприятно потекли струйки пота. «Чтоб тебе провалиться, — с досадой выругался Филиппов, — куда ж ты сразу растекаешься, вода-водичка»? И не пить нельзя, а попьешь, так будто облили…». Он обтянул набрякшую над ремнем от влаги форму и, пригибаясь, зашагал к ближнему орудию, но. Не дойдя что-то около двадцати шагов, остановился и вслушался.

Злой, протяжный свист наполнил окружающее пространство. «Мины-ы-ы!!!» — Закричали бойцы, и все, как один бросились на дно окопов. Филиппов тоже присел на корточки. Опершись спиной на высохший под солнцем словно кирпич земляной срез, он опустил голову и заткнул уши.

Часто и гулко застучало в земле. От тряски ноги Родиона поползли вперёд, но отпускать уши, чтобы упереться руками, он не решился. Пришлось-таки ему помимо своей воли усесться прямо на пятую точку. Выглядело это так, будто он испугался, а командиру негоже так выглядеть в глазах подчиненных. Хорошо хоть пока никто не видит этого, поднялась пыль. Однако мины летели чуть дальше, на тот край села, где стояли советские танки. В место, где у дороги окопались два расчета сорокапяток, ничего не попало.

Непроглядная стена накрыла все вокруг, и вдруг ударило совсем рядом, в роще! Рухнули на дорогу, заворачивая вихрями неподвижный, знойный воздух несколько больших деревьев. Это уже начала работу дальнобойная немецкая артиллерия. Вот начали выбрасывать в верх лесную землю снаряды второго залпа, что, как и первый, лег туда же, в рощу. «Значит, — делал вывод комбат, — ориентиры заданы не точно, а корректировщик огня просто ничего не видит».

Но рано радовался Филиппов. Похоже, каждый в этом дьявольском немецком оркестре знал свою партию назубок и с присущей им педантичностью вступал в строго определенное время. Третий залп вражеской артиллерии загрохотал вокруг расчётов и стал сдвигаться к центру села, где навстречу этому валу огня наступал минный град. Было видно, как начали загораться строения. Где-то разбило сарай, поскольку к окраине неслись две ошалевшие от грохота коровы. За ними, наплевав на страх погибнуть, бежали люди, пытались их завернуть. Через минуту плотность огня только усилилась, значит, артподготовка подходила к концу.

Филиппов встал и опустил руки. С его фуражки и плеч осыпалась земля. В двухстах метрах правее еще раз пять грохнуло и наступила долгожданная тишина.

— К бою!! — Хрипло выкрикнул комбат сорванной глоткой и вдруг понял, что, как видно, сам того не помня кричал, находясь под обстрелом в траншее. «Странно, — только и подумал Родион, окидывая кислым взглядом исковерканный снарядами и минами резерв и село, — вроде не первый день воюю, а чего-то …дал слабину».

Дымили его танки, горели дома, бегали по Легедзино люди, тушили что-то, кричали: «Хлопцы, за что ж нам такое? Мы не воюем немца? …Шо ж, воны тут свои танкы поставилы, а нас зпал’яць? Нехай бы там де, в поли воевалы, нас защо пожглы…?»