И-е рус,олим

– - Ага,-- кивнула Анат.-- Конечно. Удивительное -- оно рядом.

– - Сам удивился!
– - недоуменно пожал плечами Олег.-- Начал читать зачем-то. Да, точно понравилось. Я еще потом вспоминал текст пару раз. А как она называется забыл. Ладно, успехов.

– - До новых встреч в эфире,-- кивнула Анат, попинывая то ли бордюр, то ли поребрик -- как его называть в Иерусалиме она все никак не могла решить.

К машине шли молча.

Бутылочный "Крайслер" взвизгнул, не сумев сразу зацепиться шинами за асфальт, дернулся и образовал вокруг них замкнутое пространство.

– - Было бы с чего дергаться,-- сказал Макс.

– - Все-таки в Иерусалиме его надо называть "поребрик",-- сообщила через пару кварталов Анат.-- В Тель-Авиве -- "бордюр", а у нас пусть "поребрик".

– - Третье слово надо придумывать.

Дома пришлось продолжить. Не то, чтобы что-то случилось, а просто... Почему бы и нет? Почему бы родителям не оттянуться, пока подросток "в ночном". Из швейцарских леденцов и столового вина сварганили глинтвейн. Погода вдруг стала приноравливаться к напитку и настроению -- впервые похолодало, поднялся пыльный ветер. Где-то даже погромыхивало -- как будто пьяный рабочий сцены лениво встряхивал за кулисами лист жести, изображая гром. Горячую пряную ностальгию тянули на "парадном" балконе, развалившись в разношенных креслах. Дождь, конечно, так и не пошел, сентябрь все-таки, но в ночном небе то и дело высвечивались длинные огненные трещины.

– - Похоже на швы в черепе,-- сказала Анат.-- Они тоже такие, мелко-извилистые. Подходящая погодка для Дней Трепета.

– - У нас они, скорее, Дни Трепа.

– - Ага... Смотри,-- Анат ткнула пальцем в небо,-- Рош а-Шана прошел, а череп от Головы Года остался. Раскалывается теперь от похмелья. Как будет похмелье на иврите?

– - У них не бывает похмелья. Скажем... леитпохмель.

– - Кому скажем?

– - Все-таки нельзя жить в стране и не знать как будет "бордюр" на государственном языке.

– - Факт, что можно.

– - Это не жизнь. Это отщепенство,-- Макс решительно ушел за словарем и вскоре вернулся впечатленным.-- Сфат эвен! Неплохо, да?

– - Ага. Особенно вольность трактовки меня восхищает. Можно перевести от "крайний камень" до "каменная речь". Ты что выбираешь?

– - Свободу.

– - А, еще "языковой камень" можно перевести. Выбрал? Или даже "камень языка". Очень точно. Писатель уперся в бордюр. Смешно. Даже очень смешно.

– - Почему уперся? Тогда уже -- утонул. Под тяжестью собственного каменного языка.

Анат поперхнулась последним глотком глинтвейна. И выдавила:

– - Давай напишем про крутые литературные нравы. Там будут скальпы и главный герой -- Рабинович Каменный Язык!

– - Командор показал Дон Жуану каменный язык.

– - Зато на иврите уже не скажешь "камень языкового преткновения",-усмехнулась Анат и дала бокалу щелбан. Массивный бокал отозвался тем благополучным хрустальным звоном, которым отзывался еще в России, за родительским столом.

– - По-русски так тоже не скажешь...

Соседи уже привыкли к ежедневным ночными прогулками "этих русских". Во всяком случае, карабкавшаяся на третий этаж и, казалось, засыпавшая на ходу соседка, столкнувшись с ними, разлепила очи черные и восхищенно простонала:

– - Гулять идете?

Час ночи в благополучном Бейт а-Кереме (C) называли "часом средних собак", потому что мелких собак почему-то выгуливали раньше, а "час больших собак" наступал совсем уже поздно, когда по району мало кто ездил и ходил. Но и в "час средних собак" на улице попадались почти одни собаки с сопровождающими и без. Правда встречались еще единичные дети и коты в ассортименте. Был еще и один сумасшедший кролик. Кролик уже несколько дней объедал ближайший газон, а в свободное время торчал посреди проезжей части, где его осторожно объезжали машины. Оказалось, что в темноте кроличьи глаза, как катофоты, превосходно отражают свет фар и светятся красным. Заласканные до потери инстинкта, бейтакеремовские собаки от кролика или отворачивались, или виляли хвостами и лезли целоваться. А чуть ли не единственный в округе некастрированный кот по имени Аллерген рассматривал кролика, как неприкосновенный запас на случай, если хозяева-скоты снова уедут заграницу и запрут хавчик в квартире.

(C) считали, что это их кот. Они получили его в подарок от Давида. Давид, забредавший редко и необъяснимо, пользовался в семье (C) не любовью, но тем насмешливым приятием, которое обычно рождается само собой по отношению к честным юродивым, поражающим неординарностью суждений в чем-то главном и потешающим бестолковостью во всем остальном. Еще такие люди очень напрягают честным и даже трогательным непониманием норм человеческого сосуществования.

В общем, Давид был ужасно занятным человеком, причем иногда это проявлялось порознь -- ужасным или занятным. (C) его ценили, в том числе и за то, что общение он навязывал в небольших, продуманных им самим дозах. А еще каждый раз после его ухода они спорили -- зачем он приходил. И ни разу не сошлись во мнении. Макс считал, что они занимают в системе Давидова мировоззрения какое-то особое место, причем он сам все не может решить какое -- вот и ходит. А Анат говорила, что при разговоре Давид так держит ладони и смотрит между ними, словно там -- ракитовая веточка, которая должна указать в нужный момент воду. И так получается, что Давид, общаясь с хозяевами, на самом деле общается с этим своим гибким компасом, причем порой довольно кивает в самых безобидных местах разговора. А иногда морщится и вскоре поспешно уходит.

В общем, когда Давид принес им рыжего кошачьего подростка, проще оказалось кота приютить, чем объяснить дарителю почему они не собираются заводить животных. С тех пор Давид начал появляться чаще, как будто кроме обычных визитов к хозяевам совершал еще и дополнительные визиты к коту. А потом исчез.

Рыжий Аллерген за это время отъелся, стал поперек себя шире, освоил территорию и человеческую психологию. Впрочем, как (C) недавно выяснили, по меньшей мере еще в одной квартире считали этого беспринципного кота своим и регулярно кормили. С "парадного" балкона хорошо было видно, как Аллерген, блудливо оглядываясь, легко зашмыгивал в приоткрытую форточку, а через полчасика тяжело шлепался обратно на волю.

С Аллергеном столкнулись на выходе из подъезда. Вид у кота был озабоченный -- он явно опаздывал на ужин. Во всяком случае, кот, прошмыгнув мимо хозяев, уже заскочил было в подъезд, но притормозил, оглянулся и недовольно мяукнул.

– - Облом, облом,-- подтвердил Макс.

Они поднялись по крутой, заросшей акациями улочке. Улочку эту они ценили. Во-первых, конечно, акации. Почему-то именно здесь когда-то кто-то в массовом порядке высадил этих изнеженных европеянок, да то ли хватило саженцев всего на одну улочку, то ли лень стало продолжать. Так или иначе, акаций во всем районе больше не было. А во-вторых, в объяснениях всегда достойно звучало: "Спускайтесь от отеля "Рейх" вниз к университету до упора и там последний дом наш".

Повернули налево, на улицу Строителя. Район был по иерусалимским понятиям юным, а по сионистским -- престарелым, закладывался еще во времена Британского мандата, в порыве социалистического энтузиазма. Поэтому названия главных улиц звучали в переводе на русский удручающе: Строителя, Основателей, Пионерская. Улочки поменьше отчего-то носили имена великих, но мало кому известных раввинов. В невероятную для Израиля зелень ныряли тупички именной разносортицы -- Каменотесов, Каменщиков и каких-то мелких функционеров новорожденного государства. Эти заросшие, дачные какие-то тупички и хранили самые интересные находки. Обживая район, (C) то и дело обнаруживали в них какую-нибудь затейливую обшарпанную развалюху, окруженную слишком большим для Иерусалима садом, заросшим, заброшенным, с еле заметными следами человеческого присутствия, порой даже с прогнившими качелями на ржавых цепях, или останками гипсовых организмов. Что-то вроде трофейных консервов времен первой мировой войны.

– - Да вот в том же Бейт вэ Гане есть улица "Зеев-хаклаи". Можно ведь и как "волк-колхозник" перевести. Еще хуже, чем у нас,-- сказала Анат раздраженно.

– - Да у нас вообще все хорошо. Мы вообще в "золотом миллиарде" удобно живущих.

– - Удобно существующих.

Прохлада ночи стала резче и жестче. Черноту сдуло, появились проблески. Настроение неожиданно улучшилось.

Молодой южный месяц, лениво откинувшись в кресле-качалке, предвкушал полноту жизни и тела. Под его узким детским лицом, обращенным в будущее, отчего-то казалось, что простор неба сам собою продлевается в простор для совпадений и возможностей, которые -- как хамские иерусалимские звезды -везде, куда ни глянь; что по сути дела надо только оглядеться и начать жить в ту сторону, которая понравится больше. И все обязано сбыться так, как обязано. Потому что если над нами существует звездное небо, то законы гармонии обязательно должны действовать и дальше, распространяться и подминать под себя все, что движется, думает и чувствует.