Игра в сердца

– Эбби, перестань. Рассказывай, что там у тебя стряслось.

Я сажусь и выкладываю всю историю, все как есть, и по ходу рассказа пародирую Прю, отчего Лиз, как всегда, хохочет. Когда я заканчиваю словами «оденься прилично, насколько это возможно, разумеется», произнеся их голосом злой ведьмы Урсулы из «Русалочки», Лиза держится за живот, хрипит, и вся эта ситуация уже не кажется мне настолько ужасной.

Я буду в «Одиноком волке». И правда смешно!

– А кстати, – отдышавшись, замечает Лиза, – что наденешь?

Черт. Хороший вопрос. Я работаю на удаленке, мою социальную жизнь насыщенной не назовешь… по правде говоря, ее у меня и нет. Что у меня есть из одежды: одни приличные черные брюки «Маркс и Спенсер», чуть поношенные, немного устаревшие, пожалуй, но сойдет… А верх? Что надеть наверх? Быстро пролистав в уме свой каталог топов из корзинки «все за три копейки», я прихожу в смятение. В ушах звенит язвительный голос Прю: «насколько это возможно, разумеется».

– Может, наденешь платье, в котором была на свадьбе Пип? – спрашивает Лиза. Пиппа – ее кузина. Мы встречались с ней всего пару раз, но Лиза притащила меня на ее свадьбу как свою спутницу. Я тогда разорилась и купила очень нарядное платье: таких шикарных у меня в жизни не было и ничего подобного я, скорее всего, никогда больше не куплю. Я взяла напрокат у Лиз подходящие туфли, клатч и шляпку – трио необходимых аксессуаров, – и мне, по крайней мере, было не стыдно показаться в приличном обществе. Хотя всю свадьбу я все равно ощущала себя самозванкой: и в церкви, и во время фотосессии, и на банкете.

– А это не перебор? Не слишком… нарядное? – спрашиваю я.

Она поводит плечами.

– В одежде не бывает переборов, Эбс. Только недоборы. В этом платье ты просто бомба, ты хочешь произвести впечатление или нет?

– А вдруг – только не перебивай, пожалуйста, – а вдруг я буду выглядеть в нем нелепо и продюсеры поймут, что из свиного пятачка не скроишь шелкового кошелька? И тогда мне дадут пинка, и я сорвусь с крючка! Как тебе такая идея?

– Кажется, ты исчерпала свой запас рифмующихся поговорок, – дразнит меня Лиз. Я вздыхаю. – Хватит ныть. Что, если это твой шанс, тот, что выпадает раз в жизни?

– Сомневаюсь.

– Ну ты же не узнаешь, если не придешь на встречу во всей красе и не выяснишь, что они скажут. Надень платье. Можешь взять мои туфли. – Я, хмурясь, смотрю на круассан, отламываю кусочек и растираю его в пальцах в мелкие крошки. – И прекрати это делать. Ты весь круассан раскрошила.

Я смотрю ей в глаза. Она прикалывается: на столе такое безобразие, что мои крошки погоды не сделают. Мы начинаем хихикать.

– Ну хорошо, – наконец отвечаю я, – я схожу на встречу в нарядном платье и шикарных туфлях. Но втайне буду надеяться, что они не захотят иметь со мной дел. Лиз, я как представлю себе… Если мне придется участвовать в этом ужасном шоу, сбудется мой самый страшный кошмар, честно!

– Мне нравится твой настрой, Эбс.

Я закатываю глаза и качаю головой, но она лишь смеется в ответ.

Глава третья

Утро понедельника! Я поставила восклицательный знак не от радости, а чтобы отвлечься от нарастающей паники, которая просочилась в каждую пору и клеточку моего тела.

Нарядиться-то я нарядилась, но осталась собой. Когда дело дошло до укладки и макияжа, мне не на кого было надеяться, только на свои силы. Не станет же моя лучшая подруга вставать ни свет ни заря в понедельник утром и, собравшись на работу, ехать ко мне и красить меня, чтобы успеть к восьми утра. Не станет же? Вообще-то я рассчитывала – не рассчитывала, а надеялась, – что так оно и будет, но потом вспомнила, что Лизу до десяти не разбудить.

И вот я стою в лифте с толпой людей в слишком нарядном, чуточку узком и (это я только потом поняла) чересчур коротком шелковом платье с пышными рукавами и в туфлях Лизы, которые мне нравятся, и я втайне надеюсь, что она не заметит, если я «забуду» их вернуть.

Мои вещи – упаковка бумажных салфеток, бальзам для губ с пчелиным воском, проездной на метро и кошелек – лежат в большой сумке, которую я тоже одолжила у Лизы, а Лизе ее подарила та самая любимая тетушка, и стоит она, наверно, больше, чем моя арендная плата за месяц.

Я вымыла голову, высушила свои слегка вьющиеся блекло-каштановые волосы и стянула их в низкий хвост, а накрасилась так ярко, как только смогла, то есть почти не накрасилась – немного туши, кремовые румяна, бальзам для губ.

Думаю, сойдет.

Лифт звенит, остановившись на моем этаже; я проталкиваюсь сквозь толпу и бормочу «простите, извините» все громче и громче, пытаясь пробиться к дверям до того, как те закроются. Почему людей не учат пропускать других вперед в лифте? Когда я наконец пробиваюсь к дверям, те уже закрываются, и мне приходится сунуть руку в щель, чтобы они не сомкнулись окончательно. Но они все равно закрываются! Зажимают мою руку, в голове мелькает страшная мысль – что если меня потащит на следующий этаж, а рука останется снаружи и я буду обезручена? Как обезглавлена, только обезручена? Есть такое слово?

Через секунду двери распахиваются, но не полностью, а ровно настолько, чтобы я успела вытащить руку, но теперь в дверях – в этих гигантских челюстях смерти – застревает мой дурацкий пышный рукав. О боже-боже-боже! Если лифт сейчас поедет с рукавом, застрявшим в дверях, платье слетит с меня прямо на глазах у незнакомцев, и я предстану перед ними такой, какая есть на самом деле! Обычной женщиной в лифчике, которому шесть лет в обед, и серых трусах, которые когда-то были белоснежными!

Слышу, как кто-то за моей спиной нажимает кнопку; его голос доносится до меня сквозь плотную толпу этих баранов, которые не делают абсолютно ничего, чтобы мне помочь. Мой спаситель ругается на лифт, видимо, рассчитывая усилить тем самым эффект своих действий, – «ну давай же, открывайся, тупая железяка», – и двери наконец раздвигаются. Слава богу! Я вываливаюсь наружу, сгибаюсь пополам и судорожно выдыхаю. Сейчас не время для панической атаки – точнее, как раз самое время. Если вы склонны к паническим атакам, как я, то знаете, что именно в таких ситуациях они обычно и начинаются. Но до встречи с продюсерами «Одинокого волка» осталось несколько минут.

Я замечаю перед собой замшевые кроссовки, поднимаю голову и вижу своего спасителя, одетого стильно, но в то же время небрежно: узкие темно-синие джинсы и коричневая футболка с надписью «Замышляю шалость» (да что вы говорите). Через плечо у него полотняная сумка на ремне. Я отряхиваюсь, спаситель улыбается и смотрит на меня с тревогой. Кажется, он хочет похлопать меня по спине и сказать «ничего, ничего», но, вовремя одумавшись, опускает руку и кладет ее в карман.

– Вы как, в порядке? – спрашивает он. Его сильный австралийский акцент вполне соответствует его наряду. Он выше меня примерно на голову, подтянутый, с шапкой золотистых, слегка длинноватых волос, которые выглядят, тем не менее, потрясающе. Его большие зеленые глаза смотрят на меня обеспокоенно, а губы… таких красивых губ я в жизни не видела. Клянусь.

Динь-дон! Никогда не понимала, как Бриджет Джонс могла влюбиться в Марка Дарси с первого взгляда на фуршете с карри из индейки у своих родителей, а теперь поняла.

– М-м-м… да, в порядке. Спасибо.

– Точно? Вы вся красная.

Черт! Он, наверно, пытается быть вежливым, но дело в том, что я не из тех девушек, кто мило краснеет в виде двух нежно-розовых пятнышек на самой выступающей части щек. Нет, когда краснею я – а при панической атаке я буквально вспыхиваю – мои щеки могут служить сигналом для самолетов, заходящих на посадку в Хитроу. Я хватаюсь за левую щеку – она раскаленная. Великолепно. Я и так не сомневалась, что продюсеры «Волка» во мне разочаруются, а уж теперь меня ждет стопроцентный провал.

– Может, вам воды принести? Хотите присесть? – Он оглядывает лобби редакции «Пищи для ума» и видит ряд стильных, но жутко неудобных стульев (я много раз на них сидела, дожидаясь Прю). Ноги несут меня, а ум за ними не поспевает. Я плюхаюсь на один из стульев, а спаситель подходит к стойке администратора. Я пытаюсь дышать под счет: вдох-два-три-четыре, выдох-два-три-четыре.

Внимательно слежу за происходящим у стойки. Не слышу, что он говорит, но его жестикуляция, пожалуй, чересчур драматична: случившаяся со мной история определенно не заслуживает столь эмоционального пересказа. Администраторша смотрит на меня, корчит гримаску, кратко кивает и исчезает из виду. Вот заносчивая овца. Когда я в прошлый раз приходила в офис, она была стажеркой, и единственной ее обязанностью было четыре раза в день бегать в «Коста Кофе». И мне она принесла не то, что я заказывала.