Играя рок

– Это ваша ударная установка? – спросил он. Ну, надо же, как у Битлов. У “Шестого чувства” даже хуже!

– Ты сегодня на “Этерне” поиграешь, – Каминский начал снимать с гитары бархатный чехол.

– Да-а, – друг был впечатлен, – вещь! Чувак, а “Feelin Allright” [31] дашь мне сыграть?

– Можно! Сегодня все можно, Серёга. Вся ночь впереди. Новый Год! В перерывах сидели за столом. Выпивали совсем чуть-чуть, Каминский самогоном брезговал, налил себе сухого вина, поймав неодобрительный взгляд женщины, сидевшей напротив. Но вскоре выяснилось, что она на вино не претендует, и сама налегает исключительно на водку «Экстра», принесенную соседкой слева. Вечер тянулся бесконечно. После третьего перерыва, когда самых шумных мужиков вывели, женщины начали приставать к музыкантам. Шабарин запустил руку в свой дипломат, и извлек из него еще одну бутылку «Экстры». Букин воскликнул “Ура!” и бабы оживились. Пробило двенадцать, теперь все выпили за Новый Год. Играли после четвертого подхода к столу уже несерьезно. Начались “цыганочки”, “барыни”, одесские песни и пр. Кашин отлично заменял Колю, если было нужно играть эту музыку без мозгов. Каминский развеселился, и отплясывал в зале с какими-то девчонками. В тот вечер переломали немало барабанных палочек, порвали струну на Этерне, натёрли на пальцах кровавые мозоли, а Шабарин даже с кем-то подрался. Глава 22 Николай подружился с Букиным. Андрей жил в конце Краснофлотской, там, где трамвайное городское кольцо делает очередной поворот. Он часто стал заходить к нему, они вместе слушали пластинки, если таковые удавалось раздобыть, записывали ленты. Каминский уже имел профессиональный магнитофон “Тембр” и небольшую коллекцию записей, Букин, глядя на приятеля, тоже завел себе такую технику. Это был первый шаг к звуку высокой верности. Андрей открыл Николаю много новой музыки. Пластинки медленно, но верно, проникали в город. Часто друзей можно было застать сидевшими на полу в зале около магнитофона. Здесь они впервые слушали, еще почти никому не известного, Джо Кокера. Николай очень нравился матери Букина, и всегда был желанным гостем в его доме. Иногда она ставила Колю сыну в пример, говоря о том, как он занимается, и собирается поступать в институт, и что Николай – серьезный мальчик, ночует дома, по девкам не бегает, вино не пьет. Особенно ее пугали девки, которые сами бегали за этим весьма обаятельным типом. Букин кое-как учился в Борском культпросвете, и критику в свой адрес отвергал. Время от времени он ездил туда и даже сдавал зачеты и экзамены. Андрей заряжал вокруг себя всех здоровым юмором и хорошим настроением, девушки, действительно были в восторге от этого лохматого худого существа в круглых черных очках и фиолетовых джинсах "Melba". Дом его был всегда открыт для Николая, который частенько забегал к нему прямо с работы с новыми записями или пластинками. Тогда Букин обязательно старался его чем- нибудь накормить. Они располагались на его четырехметровой кухне, Андрей нагревал огромную сковородку, и разбивал в нее 18 яиц, причём, это была глазунья, желтки они выедали сначала чайной ложечкой, а затем, сметали все остальное вилками и хлебом. Период работы в затоне не лучшим образом отразился на учебе Андрея. Накопилась куча долгов и пропущенных занятий. Николаю тоже предстояло самым серьезным образом наладить свои отношения с математикой для летней кампании поступления в институт. Времени оставалось все меньше и меньше, а существенного продвижения вперед не было.

31

Композиция сонграйтера Д. Мэйсона

Глава 26

В конце февраля Ивану Павловичу стало хуже, и его госпитализировали в больницу № 3.

К сожалению, сделали это с большим опозданием. Второй инсульт был вызван известием о смерти его лучшего друга и учителя Горницкого, которое от него не сумели скрыть.

28 февраля Каминского не стало.

В ту ночь Николая не было в городе, он выезжал с испытаниями прибора в Студенец, где сотрудники института установили аппаратуру на территории пионерского лагеря.

На другой день его сменил Крыленко, ему же и пришлось сообщить приятелю грустную весть.

Ивана Павловича хоронили с большими почестями. Приехали многие из его учеников и кружковцев, управление культуры пришло проститься с ним, были артисты театра драмы.

Похороны состоялись в Марьиной роще. День выдался холодным, бушевал колючий ветер, раскачивая голые ветки деревьев. Николай сильно промерз, и отогрелся только на поминках, выпив водки. Народу в столовой на площади Свободы собралось человек пятьдесят, а может и больше, говорили о Каминском, вспоминали его добрыми словами.

Бабушка выглядела плохо, Николай очень боялся за нее, в последнее время она часто болела, по ночам кашляла. Переохлаждение было для нее нежелательно. Вечером вернулись домой, уставшие, молчаливые. Отец налил себе еще водки, выпил один, мать с книжкой удалилась в спальню. Николай выпил чаю на кухне с бабушкой, он знал, что сейчас должен быть рядом именно с ней. Он обнял её, они стояли у заклеенного окна, и смотрели, как пустеет улица, как в неверном свете фонарей кружится снег.

Весной Каминского заставили учиться от военкомата на специальных курсах после работы. Пришлось ездить каждый вечер на площадь Ленина в центр ДОСААФ. Они стали реже встречаться, группа трещала по швам, репетиции были заброшены. Затонский клуб закрылся на ремонт, и ребята "повисли в воздухе". Им очень хотелось работать где-нибудь на открытой площадке в городе. Для этого нужно было пройти прослушивание, но моральной готовности, базы для занятий и репертуара не было.

Мартьянов все чаще начал поговаривать о возвращении в Ленинград. Николай догадывался, что это не связано с учебой, – Сашку снова зовут в ресторан. В этом был резон – работать с настоящей группой, а не начинать в Горьком все с нуля. Это был конец, барабаны пришлось продать «Шестому чувству», а с мечтами о танцплощадке на время расстаться.

Глава 27

Было "июльское утро" [32] .

– Букин! – заорал Николай, сойдя с трамвая. Подниматься на шестой этаж без лифта в такую жару не хотелось. На балконе появился заспанный Андрей в черных семейных трусах.

32

“Julian Morning” – композиция рок-группы Uriah Heep из альбома “Look At Yourself”

– Собирайся, поехали! – комментарии были излишни, все обговорили еще вчера. Николай отошел в тень и нетерпеливо стал ждать друга. На нем были самопальные брюки из коричневого корда, в руках небольшой дорожный баульчик (с ним его дедушка когда-то ходил в баню на Черный пруд), он содержал в себе какую-то нехитрую дорожную еду, несколько школьных учебников и подарок – бутылку водки для друзей из спортивного лагеря. Андрей вскоре вышел из подъезда.

– Зачем так спешить, я даже не позавтракал!

– В поезде поедим, полчаса осталось до отхода.

Они неслись в электричке арзамасского направления, уничтожая яйца, помидоры, черный хлеб с докторской колбасой, и лимонад. Букин, размахивая свернутой газетой, воевал с мухами, слетевшимися на их трапезу.

– А далеко еще ехать, Каминский?

– Еще пару часов. Солнце жарило беспощадно, они с трудом открыли окно, в купе ворвался свежий ветер, и настроение улучшилось.

– А девки там будут? – приставал Букин.

– Будут, и много. Весь университет, сплошные девки. Ты там будешь на полном пансионе, Буров тебе путевку сделал, как положено.

– А тебе? Тебе не сделал?

– Да, я ведь, ненадолго. Поживу недельку, и домой. Главное, ребят выручить.

– Ну, это как-то неправильно, надо, чтобы он и тебе сделал путевку. Что ты будешь есть, где спать?

– Бучок, да фиг с ним, прорвемся. Ты мне лучше скажи, спецуху сдал?

– А ты как думаешь?

– Думаю, что не сдал. Если б сдал, всю дорогу бы рассказывал, как сдавал.

– Это точно.

– Как же тебя отпустили, Андрюха?

– Да, никто и не отпускал. Написал матери записку, и был таков. Они бы меня сейчас до осени грызли, веришь?

– Верю. Несколько дней назад. Бабушка сняла трубку.

– Колюнчик, это тебя, Саша Буров. Коля валялся с учебником геометрии на диване, и вникал в доказательство теоремы.

– Алё, привет!

– Привет, у меня к тебе дело. Можно даже сказать, предложение. Нет ли у тебя барабанщика свободного на месяц? Мы тут заезжаем в университетский лагерь играть на танцах, а нашего Шуру в армию неожиданно забрали. Он закончил пятый курс, и его загребли. Думали, до осени оставят, а тут такое дело…у тебя же там есть Мартьянов, ударник-вокалист, он как, сможет?

– Мартьянов на прошлой неделе в Питер уехал на все лето. Решил в училище восстанавливаться. Все, тю-тю, Мартьянов.

– Слушай, Колёк, у меня путевка на него есть, и тебя мы вытащим отдохнуть.

– Не-е, мне никак нельзя. Я взял неделю отгулов, но мне заниматься надо. Отец репетитора ищет.

– Выручай, Колёк, у тебя полно знакомых. Ну, хочешь, мы с тобой сами будем заниматься? Золотухин будет и Петров. Я сам буду с тобой час заниматься физикой и алгеброй. Ты забыл, у меня ж золотая медаль. Мы с тебя не слезем, пока экзамены не сдашь.

– Ладно, есть один вариант, перезвоню через часок, хорошо? Он отбился, и тут же набрал телефон Букина.

– Слушаю, – трубку взяла его сестра Верка.

– Бучка дай… Андрюха, ты?

– Ну что тебе? – голос его был какой-то дрожащий и неуверенный.

– Ты как, с барабанами дружишь?

– Ты что, не знал? Я самый лучший ударник. А что нужно? – Андрюха оживился. Если надо, я не хуже Мартьянова могу, и петь могу.

– Отлично, едем отдыхать в университетский лагерь на озере! Ты готов?

Конец ознакомительного фрагмента.