Игрушки, Барамзин Денис Владимирович

Игрушки

на обложку

Барамзин Денис Владимирович

Шрифт:

клин улетающих птиц.

Как ни печалься, закончилось лето.

Ветер листву вдаль несёт.

– Слышишь, Ромео?

– Не бойся, Джульетта.

Осень пришла. Это всё…

С древних времён Мирового Потопа

и до скончания дней…

– Веришь ли, ждёшь ли меня, Пенелопа?

– Где ж ты сейчас, Одиссей?...

…Чёрная птица планирует плавно…

Утром «груз двести» встречать.

Высуши слёзы свои, Ярославна,

спрячь за безмолвья печать.

Плавь

своё сердце, сгорая, как спичка, –

в неуязвимый металл…

…Где тот, кто дёргал тебя за косички

и на мопеде катал?..

Как-то…, когда-то… вы встретитесь снова –

так же светлы и чисты.

…Падает снег.

Три заветные слова –

в камне гранитной плиты.

Мотылёк

последний . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . вот так же

мотылёк . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . без следа

разбившейся . . . . . . . . . . . . . сейчас

мечты . . . . . . . . . растаешь

вспорхнул . . ты

в ночную . . прижав

мглу . . . . . . . . . ладонь

лишь я . . . . . . . . . . . . . . к стеклу

разжал . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . в прокуренном

ладони . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . вагоне

Margarius

У моей Маргариты в квартире то шабаш, то бал,

всефеншуйский развал, полигон сумасбродств и безумий.

Здесь сегодня коррида, а раньше Мамай воевал,

и на кухне шкворчит, раскаляясь, домашний везувий.

У моей Маргариты дом полон бродячих собак,

в захламлённом чулане ютятся летучие мыши –

их прогнал странный зверь, заселивший недавно чердак.

Что ни ночь, то хозяйка с питомцем гуляют по крышам.

У моей Маргариты распахнуто в спальне окно.

И со страхом и радостью стоя у запертой двери,

я гадаю, за что несусветное счастье дано

дуралею, который всю жизнь просидел в подмастерьях.

Экзерсисы в пятой стихии

Я обучал вдохновенно – то грубо, то нежно,

жарок ночами и вычурно-холоден днём.

Ты постигала науку – кротка и прилежна,

только наставник не знал, что играет с огнём.

Бросив к ногам палача сердце, жизнь и свободу,

тая в неволе безжалостно-ласковых рук,

в омут манящий нырнув, будто в тёмную воду,

ты позабыла рассудка спасательный круг.

Строго варьируя каждую позу и дозу

счастья за гранью, над пропастью, в мёртвой петле,

я научил тебя крепко держаться за воздух,

но, отпустив, не сумел удержать – на земле...

Навсегда

Шёпот этой реки, что бежит ниоткуда,

безмятежные воды неся в никуда,

нас зовёт за собой. И незримое чудо

зарождается в наших сердцах.

Навсегда.

Вот

мы в лодке без вёсел плывём по реке.

Слышишь – шепчется с ветром за бортом вода,

это солнце – судья в золотом парике –

оглашает свой правый вердикт:

навсегда!

…Лодку нашу легонько качает волна,

и поёт нам река, унося вдаль года.

Но однажды, очнувшись от сладкого сна,

зададим мы вопрос: «Это всё –

навсегда?»

И когда саван ночи окутает землю

и вздохнёт сиротливо седая звезда,

мы взлетим к ней, призыву извечному внемля,

и растаем в безбрежной дали...

Навсегда…

В предсмертной свободе полёта

***

Крещенский вечер, а мороза нет –

дурное дело, что ни говори.

Лишь патокой фонарный липкий свет

струится в зев распахнутой двери,

перетекая с пола на киот,

кровать, скамью, накрытый стол, на печь,

что как завет хранит тепло, – вот-вот

войдёт хозяин, снег сметая с плеч.

Пороша сыплет известь за порог,

вытравливая след, бегущий прочь –

в даль, где распутье всех земных дорог

распятьем млечным осеняет ночь...

Не знавший, как гнетуща тишина

без голосов, без скрипа половиц,

забытый дом вперяет два окна

безглазой чернотой пустых глазниц

во мглу, в которой звёзды-угольки

собрались в крест, пугая и маня,

там, где запястье скрюченной реки

вскрывает рваной раной полынья.

***

Мелодия рождественского вальса

Летит в ночи с незримой грампластинки.

Кружатся в небе юные снежинки