Икона

Бабушка и дедушка входят. Бабушка крепко обнимает меня.

– Деточка моя, ты в порядке? – спрашивает она.

Я киваю. На самом деле я не очень-то хорошо с ними знакома. Они вообще никогда не разговаривали с мамой и папой. С чего вдруг они такие добренькие?

– Эта дама сказала, что теперь тебя будут звать Хиллари, – говорит дедушка, садясь рядом со мной на диван, – здорово будет наконец иметь такое имя, которое люди смогут расслышать и записать с первого раза? – подмигивает он.

– Ричард… – ворчит бабушка.

– А что? Я просто сказал…

Бабушка явно чувствует себя неуютно.

– Может быть, нам нужно…

В этот момент входит какой-то мужчина и плотно прикрывает за собой дверь. Он, кажется, постарше папы. Может быть, ему около пятидесяти? На нём костюм в узкую полосочку и кроссовки. Только волосы его выглядят как-то странно. В них совсем нет седины. И они сильно прилизаны гелем.

– Мистер и миссис Мэфьюз? – говорит он, пожимая им руки.

– Хиллари, приятно с тобой познакомиться, – говорит он уже мне. – Я – доктор Снид.

«Почему все эти люди называют меня чужим именем, почему я – босиком?»

Доктор садится на стул прямо напротив нас, забрасывает одну ногу на другую.

– Не хочу вас задерживать, я вижу, Хиллари очень устала, и ей пора ехать домой, – говорит он.

«Какой ещё дом? – думаю я. – И никакая я вам не Хиллари».

– Но это крайне важно – обсудить кое-какие нюансы, – продолжает доктор, – Хиллари многое пережила, и сейчас ей необходима поддержка.

– А что вообще произошло? – спрашивает бабушка, ласково берёт меня за руку, – всё, что мы знаем о прошлых выходных, – из новостей по телевизору, а потом во вторник нам позвонили из полиции и сообщили, что мой сын и его семья…

– Хиллари, ты готова говорить о том, что произошло с тобой? – спрашивает доктор Снид.

Я выдёргиваю свою руку из бабушкиной и плотнее заворачиваюсь в моё одеяло.

– Пока Хиллари не смогла объяснить никому, что с ней случилось, – вздыхает доктор Снид, – но я уверен: она откроется со временем.

– Где вы её нашли? – спрашивает бабушка.

– Полиция обнаружила её недалеко от дороги номер 22, в Хендерсоне, – говорит доктор Снид, – мы предполагаем, что она находилась там с воскресенья, потому что на ней было белое платье.

– Почему белое платье говорит о том, что она была там с воскресенья? – спрашивает дедушка.

– Потому, что её родители были православные, – говорит доктор Снид, – это в их традиции – одеваться в белое на Пасху, а их Пасха как раз была в прошлое воскресенье.

– Я так и знал, что этот оккультизм доведёт Алекса до беды, – говорит дедушка, качая головой, – я говорил ему это миллион раз, а он так и не послушал меня.

Я еле-еле слышу дедушку, меня больше занимает доктор Снид, – откуда он всё это знает?

– Я вижу, что вас не интересует религия, мистер Мэфьюз, – говорит доктор Снид.

– Ну, раньше интересовала немного, – говорит дедушка, – мы с Глэдис ходили в церковь какое-то время, но мне надоело выслушивать все их проповеди, надоело, что они всегда решают за меня, как мне жить и что делать, и при этом ещё и вечно выпрашивают деньги. Моя жизнь – моё личное дело.

Доктор Снид понимающе кивает.

– Да уж, очень типично для этих христиан, особенно для православных. Вечно осуждают и критикуют других, отказывают в венчании тем, кто, по их мнению, этого недостоин, отрицают права женщин, проклинают людей, избравших иной путь в жизни… неудивительно, что они сами нажили себе столько врагов.

– Но всё это уже позади, да? – с беспокойством в голосе спрашивает бабушка. – Ефф… я имею в виду Хиллари будет теперь в безопасности, с нами?

– Абсолютно. Все эти изменения и эффективные действия предпринимаются как раз для обеспечения полной безопасности, – говорит доктор Снид, – массовая секуляризация наконец завершена, окончена, позади осталась эпоха противоречий и жестокости. Конечно, правительству понадобится некоторое время для внедрения таких перемен в обществе, и, к сожалению, без подобных трагедий нам не обойтись.

Я так устала, что даже не понимаю, о чём они говорят. Какая массовая секуляризация? Он что, говорит, что мои родители сами виноваты, что их убили?

– А почему правительство потребовало закрытия всех церквей? – спрашивает бабушка. – Некоторые люди говорят, что у нас теперь антихристианское правительство.

– Мы не «анти» ни в каком смысле, – говорит доктор Снид, – люди по-прежнему вольны верить во всё, что им вздумается. Но религия будет глубоко личным делом каждого. Только в том случае, когда определённая группа людей пытается навязывать свои религиозные воззрения другим, – вот тогда происходят трагедии. Вспомните крестоносцев.

«Почему же тогда полиция сожгла наш храм? – думаю я. – Если правительство не антихристианское, то почему они заставляют меня отказаться от имени?»

– Новая система будет основана на толерантности и принятии, – все говорит и говорит доктор Снид. – Конечно, это ужасно, что столько людей погибло на Пасху. Жизни отдельных людей – это огромная потеря. Но Православие само по себе? Это какой-то союз экстремистов, проклинающих всё и вся в мире. Думаю, наше общество станет гораздо лучше без них. И Хиллари, я знаю, это тяжело слышать сейчас, но я считаю, что и тебе лично будет гораздо лучше без всего этого.

Я даже не знаю, что можно возразить человеку, который прямо сейчас говорит мне, что вообще-то для меня гораздо лучше, что вся моя семья погибла и что весь мой мир – семья, церковь, близкие – разрушен. Я просто молча разглядываю свои босые ноги, и мне очень хочется, чтобы кто-нибудь дал мне любые носки и туфли. И чтобы просто оставили меня в покое.

Доктор Снид даёт бабушке и дедушке свою визитку, а его секретарь записывает меня на первый приём.

– Увидимся через неделю, Хиллари, – говорит он, похлопывая меня по плечу, – может быть, мы поговорим о том, что с тобой произошло, поподробнее? Я помогу тебе преодолеть твою замкнутость.

Я передёргиваю плечами.

Я ни с кем не хочу разговаривать.

И я не Хиллари.

Я иду следом за бабушкой и дедушкой к машине. Они говорят о моей новой комнате, о том, что теперь у меня будет своя собственная комната, и я смогу украсить её по своему усмотрению. Я не хочу плакать перед ними, но я плачу. В их машине странный запах, она слишком чистая. И в ней нет сиденья для Кейт.

Мы очень долго едем в мой новый дом.

12 декабря 0000. Э. Т.