Илларион
Шрифт:
– Да уж, Джейн, – выдал в пустоту Феликс. – Пламенное представление – не единственная форма шоу в твоем портфолио.
Дверь в секретное хранилище живописи отныне была заперта. Сибилла перенесла винные запасы в гостиную и нехотя объяснила, что беспокоится за сохранность любимых картин. Писателю оставалось гадать, кто же мог посягнуть на коллекцию. Кто-то вообще знал о ней, кроме Айзека? Кто? Семья Дельгадо? Каррерас? Или сам он представлял угрозу для взвода нарциссических физиономий? На вопрос, почему бы ей не познакомить друга со всем собранием, ведьма так же неохотно ответила, что картины плотно и, самое главное, правильно упакованы. Придется потом снова
Он регулярно ночевал у школьной пассии. Засыпал где вздумается – в шезлонге у бассейна, на кожаном диване в гостиной, однажды отключился в кресле, но все же, когда силы бороться с ленью еще оставались, выбирал в качестве ложа удобную кровать в комнате на первом этаже, располагавшейся прямо под спальней Сибиллы. В ее личных покоях он ни разу не бывал. Как-то не доводилось случая попасть туда под приличным предлогом. Изредка Айзек возвращался на ночь в отель и засыпал под мирное убаюкивающее сопение Феликса, спавшего на соседней кровати.
Прошедшие две недели ни один из писателей, обитавших на то время в Мемория Мундо, не потратил зря, не пустил на ветер отведенные часы и грамотно использовал их для работы над рукописью. Сибилла писала при Айзеке, он был катализатором ее творчества, ложкой сахара в крепком, горьком кофе. Ведьма оказывала на него не меньший и схожий по своей природе эффект, однако наличие Сибиллы в зоне видимости отравляло писательский настрой и мешало погружению в созидательный поток. Несмотря на то что присутствие загадочной особы из прошлого влекло за собой неудержимое стремление докопаться до основ ее души, исследовать тщательно скрываемые главы ее жизни и тем полностью затмевало способность сочинять в момент непосредственного контакта, Айзек тем не менее приписывал девушке ту силу, разжигавшую в нем пламя вдохновения. Каждый день он прощался с Сибиллой, чтобы совершить одиночное странствие в мир фантазии.
Череду насыщенных творчеством дней Сибилла прервала неожиданной поездкой. Ранним утром она покинула Мемория Мундо ради встречи с потенциальным партнером по бизнесу, тем самым предпринимателем с вечеринки, который продал пивоваренную компанию. По телефону ведьма не удостоила Айзека подробным описанием поездки, сказала только, что партнер настоял на ее визите в Барселону и не стоит ждать ее возвращения домой раньше чем через несколько дней. Для писателя отъезд школьной подруги означал прекрасную возможность навестить брата покойного Гаспара – Энрике. Возможно, именно он станет той ниточкой, начав с которой, Айзек распутает клубок странностей, обвивавших Сибиллу.
Найти Энрике оказалось легко. Стоило только пройтись по пристани и поискать на яхтах вывеску «Продается». Ливень обещал вот-вот начаться, издалека доносился гром, предвестник шторма. Айзек же безразлично отнесся к угрозам стихии и вглядывался в окна пришвартованных пустых яхт, ища глазами заветное объявление о продаже и номер телефона владельца, коим должен был оказаться младший Дельгадо. Айзека ждала награда за упорство – на палубе высокой белой яхты возился сам Энрике. Он затягивал брезентом носовую часть корабля, укрывая сложенный там хлам от подступающего ненастья. Писатель видел брата Гаспара всего один раз, в самый первый свой день в Мемория Мундо. Лицо заседателя комитета тьмы отчетливо сохранилось в памяти. Айзек узнал Энрике в профиль, не успел тот обернуться анфас. Как и старшие Дельгадо, Энрике в новой ситуации не походил на ту угрюмую и скучную каменную горгулью из ресторана в окружении прочих членов полускульптурной семьи. Он оказался совсем другим – немного нахальным и чванливым, но все же обладал притягательным шармом и простодушием, вызывавшими расположение.
– Дружище! Спорю, ты по поводу яхты? – заметив приближение Айзека, Энрике во всем своем
непретенциозном пляжном виде обернулся и глуповато почесал затылок, покрытый сальными выгоревшими волосами. Сильный ветер раздувал его свободную рубашку и теребил короткие рукава. Круглый пивной живот, словно Энрике съел шар для боулинга, плешивая макушка, высокий лоб, бронзовый загар от злоупотребления солнечными ваннами. Сей неопрятный субъект на фоне дорогущей яхты неминуемо навел бы любого на очевидное умозаключение о том, что бедолагу настиг кризис среднего возраста. – По объявлению? Не лучшее время ты выбрал, дружище! Не будь на подходе шторма, я бы устроил тебе тест-драйв в открытое море! В такую погодку вылазка будет серьезным испытанием для желудка, а я, уж прости, только что плотно пообедал!– Булимия не мое хобби, так что идти в море упрашивать не стану! – придерживая ноутбук под мышкой, Айзек застегнул молнию кожаной куртки до самого горла, укрепляя защиту от порывистого ветра и мелкой мороси.
Энрике засмеялся то ли в лицо стихии, беспомощной перед его кочегарной терморегуляцией, то ли в ответ на шутку.
– Что же, раз ты пришел, я не могу отказать в демонстрации шикарного судна, которое тебе посчастливилось лицезреть в этот самый момент! Знакомься: «Эсмеральда»!
«Эсмеральда?! С этим именем ассоциируется цыганская девочка, голодающая на улицах средневекового Парижа и зарабатывающая на хлеб фокусами с дрессированной козочкой. Особенности ремесла и тощий кошелек объясняют утонченность ее стана. Этой же двухпалубной махине больше подходит образ разъевшейся пухлой баронессы, превратившей капризы в настоящее искусство». Айзек решил сократить пространный комментарий до нескольких слов:
– Не слишком она большая для Эсмеральды?
– Да уж, как погляжу, в яхтах ты профан, дружище! Но не пугайся. Пара моих уроков – и будешь рассказывать сеньоритам об этой ласточке не менее красноречиво, чем Ван Гог – о соборе Парижской Богоматери!
– Гюго, – поправил его Айзек.
– Вот тебе первый урок, – важно начал Энрике, улыбаясь во весь рот, словно ведущий дешевой телепередачи. – Чудесным образом сеньориты забывают, кто там писал про Эсмеральду, как только ступают на борт этого божественного судна. Главным для них становишься ты. Ты для них и Ван Гог, и Гюго, и даже, мать его, Гомер. А после одного-другого бокальчика игристого ты станешь и Линкольном, и Далай-ламой, и, черт дери его за ногу, Моисеем. Будут умолять тебя показать свою скрижаль, если ты понимаешь, о чем я.
– Как насчет того, чтобы провести следующий урок в другом месте?! По мне, так знания лучше усваиваются вдали от посейдоновой истерики, в сухой обстановке и не с сухим горлом, если понимаешь, о чем я! – перекрикивая нарастающий ветер, отозвался Айзек.
Энрике вновь засмеялся и, проходя мимо писателя, застрявшего у входа на корму, панибратски хлопнул потенциального покупателя по плечу. Бронзовый любитель роскошных лодок заманил его в свой дом, надеясь именно там усилить потребительский порыв фотографиями, видеороликами и, самое главное, яркими историями из жизни счастливых и преуспевающих владельцев яхт. Энрике правильно угадал самый первый и верный способ угодить писателю – и в качестве прелюдии к долгим и витиеватым разглагольствованиям о престиже многопалубной красотки предложил гостю освежиться ледяным пивом, как бы случайно оказавшимся в холодильнике.
– Прости, я забыл твое имя, дружище, – молвил Энрике, возвращаясь из кухни со второй партией пива. Гость в тот момент рассматривал фотографии над овальным камином в гостиной, как и вся прочая обстановка, выполненным в футуристическом стиле. Дом впечатлял своими размерами и необычным интерьером, все больше убеждая, что некогда семья Дельгадо не знала финансовых невзгод.
– Айзек.
– Не ты, случаем, познакомился с моими родителями недели эдак две назад? Изенштейн?
– Верно. Они рассказали, что ты продаешь яхту, и я решил взглянуть.