Илья Репин

От денег, которые послал ей Илья Ефимович, она отказалась. Мы, друзья Ильи Ефимовича, попытались было уверить ее, будто ей следует гонорар за первое издание репинской книги, вышедшей некогда под ее номинальной редакцией. Но она не приняла и этих денег.

Через месяц она скончалась, в июне 1914 года, и по той грусти, которую я испытал, когда дошла до меня скорбная весть, я понял, что, несмотря на все ее причуды и странности, в ней было немало такого, за что я любил ее».

За четыре года до своей смерти, в 1910 году, Наталья Борисовна составила завещание. Юридическая хозяйка «Пенатов» Нордман завещала усадьбу Российской Академии художеств. Она очень хотела, чтобы после ее смерти и смерти Ильи Ефимовича здесь, в «Пенатах», открыли музей под названием «Домик Репина». Однако после смерти Натальи Борисовны Совет Академии художеств постановил от дара Нордман отказаться. Мотивировали отказ тем, что у академии сейчас нет, да и потом не будет денег на содержание музея. И вот тогда за свой будущий музей заступился сам, живой еще, Илья Ефимович Репин. Чтобы выполнить волю покойной, в 1915 году Репин пожертвовал в пользу Академии художеств 30 тысяч рублей.

Через два года после революции в жизни Репина начнутся трудные времена. В парке устроят огород, под любимыми березами Натальи Борисовны будет пастись коза.

О великом русском художнике Илье Репине написано огромное количество воспоминаний, но среди сотен страниц о Наталье Нордман не много добрых слов. Над ней будут смеяться как над чудачкой, ее будут обвинять в том, что вся ее деятельность нанесла ущерб имени знаменитого художника. Писали, что «Нордман была слишком колоритной личностью, которая никак не могла стушеваться, а напротив, по всякому поводу старалась заявить о себе», что «эта женщина проглотила Репина целиком», что «влияние Нордман на Репина не было благотворным и не стимулировало творчества. Он вдруг у всех на глазах начал явно стареть и дряхлеть». Критичный В. Стасов так отзывался о завладевшей сердцем художника женщине в письме к брату: «Репин ни на шаг от своей Нордманши (вот-то чудеса: уж подлинно, ни рожи ни кожи – ни красивости, ни ума, ни дарования, просто ровно ничего, а он словно пришит у ней к юбке)».

Возможно, ей не могли простить того, что, живя рядом с гением, она не находила полного удовлетворения в том, чтобы ему служить. Но именно ее стремление быть самостоятельной личностью и нравилось Репину. Через год после смерти Нордман Репин писал: «Осиротелый, я очень горюю о Наталье Борисовне, и все больше жалею о ее раннем уходе. Какая это была гениальная голова и интересный сожитель!» Может, немного неудачно сказано «сожитель» – все-таки пятнадцать лет вместе…

После ранней кончины жены Репин прожил еще шестнадцать лет, окруженный друзьями и близкими.

Две женщины сыграли важную роль в жизни великого художника. Обе они принесли ему в дар собственную жизнь, доброе имя, делали все, чтобы он мог творить. Кто знает, оправданы ли их жертвы?

Поселившись в «Пенатах», Репин не мог и предположить, что этот малый кусочек земли станет для него до конца дней и родным домом, и символом родины для многих русских, оказавшихся, как и он, отрезанными от России, когда в апреле 1918 года внезапно закрылась граница с Финляндией. Не порывая с родиной, Репин мечтал, что Карельский перешеек, как и раньше, будет открыт для свободного передвижения, но так и не дождался этого.

У дома «Пенаты» своя судьба, в которой были расцвет, гибель и возрождение. В 1899 году, когда Репин купил дом, это было маленькое одноэтажное строение, никак не приспособленное к работе художника-живописца. Постепенно Илья Ефимович перестроил его, добавил всевозможные светлые пристройки и возвел второй этаж, где оборудовал две удобные мастерские – зимнюю и летнюю. В 1940 году в доме Репина Академией художеств был открыт мемориальный музей. Когда началась Великая Отечественная война, из репинского дома в Ленинград спешно эвакуировали картины, рисунки, скульптуры, предметы быта и обстановки. Летом 1944 года, когда Карельский перешеек был освобожден, стало известно, что репинского дома больше нет. Остались обгоревшие деревья, валялись оплавленные куски жести и стекла, торчали полуобвалившиеся трубы печей, и только фундамент из местного дикого камня сохранял контуры бывшего дома. Но дом восстановили, и с 24 июня 1962 года он живет новой жизнью, жизнью музея.

Раньше, при Репине, каждый, кто хотел его видеть, мог прийти в среду после трех часов дня. Остальные дни недели были заняты работой. Теперь же сюда, в музей-усадьбу «Пенаты», приходят каждый день с 10 часов утра. Всякий день теперь – среда, всегда в «Пенатах» ждут гостей и всегда возможна встреча с художником.

Для тех, кто приходил в «Пенаты», было важно, что художник ценил и в других проявления творческого духа. Он умел распознать талантливость в любой человеческой деятельности. Может быть, потому к Репину так любили приезжать люди молодые – литераторы, художники, что в «Пенатах» они могли услышать всегда непосредственный и искренний отклик на все, что их волновало. Все, кому посчастливилось видеть Репина за работой, не могли забыть этого чуда приобщения к творчеству.

А. И. Куприн в 1920 году вспоминал события пятнадцатилетней давности, когда ему довелось наблюдать работу Репина над портретом М. Ф. Андреевой: «Палитра у Вас лежала на полу (это было в стеклянном павильоне); Вы придерживали ее ногой, когда нагибались, чтобы взять кистью краску; отходили, всматривались, приближались, склоняли голову и слегка туловище, с кистью то поднятой вверх, то устремленной вперед, писали и быстро поворачивались, и все это было так естественно, невольно, само собой, что я видел, что до нас, посторонних зрителей Вашего дела, Вам никакого интереса не было: мы не существовали. Тогда-то, помню, я подумал: “А ведь как красивы все бессознательные движения человека, который, совершенно забыв о производимом впечатлении, занят весь своей творческой работой или свободной игрой…”»

Осенью 1907 года Илья Ефимович познакомился в Куоккале с молодым литератором Корнеем Ивановичем Чуковским, и в судьбе обоих это знакомство оставило глубокий след. Чуковский был свидетелем создания многих картин Репина, сопутствовал ему в поездках и в значительной степени разделял увлечения художника, стал первым редактором его литературных трудов, объединенных в книгу «Далекое близкое».

Репин стал бывать у Корнея Ивановича, особенно часто после того, как Чуковские переехали в дом почти напротив репинской усадьбы. Этот дом, сохранившийся до наших дней, художник помог приобрести и даже перестроить. Чуковский писал: «…не раз вокруг чайного стола затевались бурные, молодые – часто наивные – споры: о Пушкине, о Достоевском, о журнальных новинках, а также о волновавших нас знаменитых писателях той довоенной эпохи – Куприне, Леониде Андрееве, Валерии Брюсове, Блоке. Часто читались стихи или отрывки из только что вышедших книг. Репин любил эту атмосферу идейных интересов и волнений, она была с юности привычна ему».

Среда была для Ильи Ефимовича торжественным днем. Вскоре после часа он прекращал работу, чистил палитру, надевал праздничный, чаще всего светло-серый, костюм и выходил в сад побродить в одиночестве до приезда петербургских гостей. Как и всякий великий труженик, Репин умел отдыхать. В совершенстве владел он искусством в любое время усилием воли отрешаться от забот и тревог.

С. А. Белиц вспоминает, как в 1928 году ему довелось провести день в гостеприимных «Пенатах». Навсегда запомнились ему милые благородные черты лица Репина, его седые волосы, выглядывающие из-под берета, его суетливость, старческий говор и истинно русское радушие.

Илья Ефимович был предупрежден о приезде гостей и выслал к приходу поезда на станцию Куоккала извозчика. Путь к «Пенатам» лежал через чахлый лесок, тут и там усеянный разрушенными дачками. Когда Белиц сказал Репину, что счастлив видеть перед собою русского гения, сотворившего столько бессмертных полотен, Илья Ефимович сконфузился и сказал: «Что вы, что вы! Не достоин я этого! Все преувеличено! Не верьте, не верьте!». И тут же он позвал дочь: «Вера! Подай кофе». Показывая картины, висящие на стенах дома, Илья Ефимович комментировал: «А это подарки моих друзей и учеников, из коих многих нет уже в живых… А я вот зажился… Вот лес Шишкина, портрет работы Виктора Васнецова, натюрморт Валентина Серова (из ранних его работ) и прекрасный этюд талантливого Кустодиева».

Илья Ефимович, усадив гостя за стол рядом с собой, предупредил, что стол этот называется «не зевай»: «Не доглядишь и останешься с протянутой вилкой, а бутерброд убежит…» Из окна столовой виднеется артезианский колодец «Посейдон». Художник, указывая на него, уверил: «Каждый глоток прибавляет две минуты жизни. Да, да! Я проверил это на себе…»

После завтрака был продолжен осмотр картин. Остановились у этюда бурлака Канина – центральной фигуры картины «Бурлаки на Волге». Белиц выразил свое восхищение. «Давно, давно уж писана… – кивнул Репин. – В семидесятых годах. Что же, это лет тридцать…» – «Да, с лишком», – не желая огорчать старика, подтвердил гость. «Что ты, папа? Уже шестьдесят лет!» – раздался голос Веры Ильиничны, услышавшей разговор.