Илья Репин
Шрифт:
Репин покачал головой и приумолк…
Несмотря на всю плодовитость художника, его работ в «Пенатах» к тому времени осталось мало.
Чуковский вспоминает, как однажды к Репину приехали праздные и зажиточные петербургские жители, владельцы домов и заводов, занимавшиеся коллекционированием картин.
Каждый из них приобрел по случаю какой-то холст, якобы написанный Репиным, и хотел показать свою покупку художнику, чтобы тот подтвердил свое авторство.
Илья Ефимович стал рассматривать привезенные покупки. Тут были и запорожец с голубыми усами, и бурлак на фиолетовом фоне, и Лев Толстой, перерисованный с убогой открытки… Безграмотные, вульгарные копии, но на каждой – подпись знаменитого мастера, в совершенстве воспроизводящая репинский почерк. Каждая из этих фальшивок была для Репина словно удар кулаком.
Посетители посмотрели на старика с надменной почтительностью и ни на миг не потеряли своей петербургской благовоспитанной чинности. А один из них, самый импозантный и грузный, аккуратно упаковывая своего запорожца, заявил вполголоса с непоколебимой уверенностью, что, право же, это «подлинный Репин» и «вы, Илья Ефимович, напрасно отказываетесь от такого первоклассного холста»…
Такие бури повторялись часто и всегда на том же самом месте. Чуковский даже прозвал эту скамью у колодца «скамьей великого гнева».
Для создания подлинных картин Репина нужны были годы. Так, Чуковский вспоминает, как Репин работал над картиной «Пушкин над Невою в 1835 году». Двадцать лет он мучился над ней, написал по крайней мере сотню Пушкиных – то с одним поворотом головы, то с другим, то над вечерней рекой, то над утренней, то в одном сюртуке, то в другом, то с элегической, то с патетической улыбкой, но все был недоволен и продолжал работать над этой «незадавшейся» картиной.
«Сам я очень огорчен своим «Пушкиным», – писал Репин 27 февраля 1911 года. – После выставки возьму доводить его до следуемого». И в 1917 году Леониду Андрееву: «…прошло 20 лет, и до сих пор злополучный холст, уже объерзанный в краях, уже наслоенный красками, местами вроде барельефа, все еще не заброшен мною в темный угол… Напротив, как некий маньяк, я не без страсти часто схватываю саженный подрамок, привязываю его к чему попало, чтобы осветить, вооружаюсь длинными кистями, по одной в каждой руке, а палитра уже лежит у ног моего идола. И несмотря на то, что я ясно, за 20 лет, привык не надеяться на удачу… я подскакиваю, со всем запасом моих застарелых углей, и дерзаю, дерзаю, дерзаю… до полной потери старческих сил».
Чуковский говорил, что если на каком-нибудь холсте Репина восемь фигур, то на самом деле там их восемьдесят или восемь раз по восемьдесят. А в «Черноморской вольнице», в «Чудотворной иконе», в «Пушкине на экзамене» Репин на глазах у Чуковского переменил такое множество лиц, постоянно варьируя их, «что их вполне хватило бы, чтобы заселить целый город».
И когда к старости у Ильи Ефимовича стала сохнуть правая рука и он не мог держать ею кисть, он стал учиться писать левой, чтобы ни на минуту не отрываться от живописи. Когда же от старческой слабости он уже не мог держать в руках палитру, то при помощи особых ремней повесил ее, как камень, на шею и работал с этим «камнем» с утра до ночи.
Казалось, что не только старость, но и самую смерть Репин побеждает своей страстью к искусству.
Когда смерть вплотную подступила к художнику, он написал Чуковскому письмо, в котором благодарил уходящую жизнь за то счастье работы, которым она баловала его до могилы: «…Я желал бы быть похороненным в своем саду… Я прошу у Академии художеств разрешения в указанном мною месте быть закопанным (с посадкою дерева, в могиле же… По словам опытного финна, ящика, то есть гроба, не надо). Дело уже не терпит отлагательств. Вот, например, и сегодня: я с таким головокружением проснулся, что даже умываться и одеваться почти не мог: надо было хвататься за печку, за шкапы и прочие предметы, чтобы держаться на ногах…
Да, пора, пора подумать о могиле, так как Везувий далеко, и я уже не смог бы (ноги) доползти до кратера. Было бы весело избавить всех близких от всех расходов на похороны… Это тяжелая скука.
Пожалуйста, не подумайте, что я в дурном настроении по случаю наступающей смерти. Напротив, я весел и даже в последнем сем письме к Вам, милый друг. Я уж опишу все, в чем теперь мой интерес к остающейся жизни, –
чем полны мои заботы.Прежде всего я не бросил искусства. Все мои последние мысли о Нем, и я признаюсь: работал, как мог, над своими картинами… Вот и теперь уже, кажется, больше полугода я работаю над (уже довольно секретничать!) – над картиной «Гопак», посвященной памяти Модеста Петровича Мусоргского… Такая досада: не удастся кончить… А потом еще и еще: все темы веселые, живые…
А в саду никаких реформ. Скоро могилу копать буду. Жаль, собственноручно не могу, не хватает моих ничтожных сил; да и не знаю, разрешат ли? А место хорошее… Под Чугуевской горой. Вы еще не забыли?
Ваш Илья Репин».
Каков же был этот человек в полном расцвете всех сил, замечает Чуковский, когда творчество не было для него такой изнурительной тяготой, когда на одном мольберте стоял у него «Крестный ход», на другом – «Не ждали», на третьем – «Иван Грозный, убивающий сына», на четвертом – «Отказ от исповеди перед казнью», на пятом – портрет Сютяева, на шестом – тайно от всех «Запорожцы».
Чуковский был рад помогать Репину чем только мог: позировал ему и для «Пушкина на экзамене», и для «Черноморской вольницы», и для «Дуэли». Была у Корнея Ивановича в мастерской художника одна необычная специальность, какой, кажется, никогда не бывало ни у одного человека: Чуковский будоражил и тормошил тех людей, что позировали ему для портретов. В большинстве случаев эти люди, особенно если они были стары, очень скоро утомлялись. Иные через час, а иные и раньше, обмякали, обвисали, начинали сутулиться, и главное – у всех у них потухали глаза. Например, академик В. М. Бехтерев, тучный старик с нависшими, дремучими бровями, всегда производивший впечатление сонного, во время одного сеанса заснул окончательно (он приехал в «Пенаты» смертельно уставший), и Репин на цыпочках отошел от него, чтобы не мешать ему выспаться. «Прикрылся бровями и спит!» – говорила Наталья Борисовна. Художник так и не мог возобновить сеанс: когда Бехтерев проснулся, в мастерской уже начинало темнеть.
Со временем Чуковский понял, почему Илья Ефимович так много разговаривает во время писания портретов: ему нужно, чтобы тот, кого он пишет, был оживлен и душевно приподнят. Усадив перед собой человека и поработав полчаса в абсолютном молчании, Репин принимался усердно расспрашивать его о его жизни и деятельности и порой даже затевал спор. Этим профессиональным приемом он почти всегда достигал цели: человек выпрямлялся, глаза у него переставали тускнеть.
Но далеко не каждого, кого Репин в ту пору писал, приходилось Чуковскому «оживлять» разговорами. Так, с артисткой Яворской, например, не было никаких хлопот. «Видно, что волевая натура. Не шелохнулась, – говорил о ней Репин, – застыла, как статуя». Всякий раз, когда Илья Ефимович спрашивал ее, устала ли она, она отрывисто и хрипловато отвечала: «Нисколько!» Короленко тоже был превосходным «натурщиком».
К масляным краскам Репин испытывал такое благодарное и нежное чувство, что каждое утро руки у него дрожали от радости, когда после ночного перерыва он снова брался за палитру. В масляных красках была вся его жизнь: уже лет пятьдесят, даже больше, они от утренней до вечерней зари давали ему столько счастья, что всякая разлука с ними, даже самая краткая, была для него нестерпима. Он томился без них, как голодный без хлеба.
Илья Ефимович очень любил рисовать в компании с другими художниками, недаром в былые времена так охотно посещал он всевозможные «акварельные четверги» и «рисовальные пятницы». В его присутствии даже у самых ленивых, давно уже забросивших искусство, просыпалась тяга к рисованию, а некоторые, как, например, Юрий Анненков, Борис Григорьев, Василий Сварог, охотно включались в работу над общей моделью, не дожидаясь призыва.
Репин всегда был очень честен в своем творчестве. Он рассказывал Чуковскому, как однажды его и художника Галкина пригласили во дворец написать царицу Александру Федоровну: «И вот вышла к нам немка, беременная, выражение лица змеиное, сидит и кусает надменные тонкие губы. Я так и написал ее – злой и беременной. Подходит министр двора: «Что вы делаете? Посмотрите сюда!» – и показал мне портрет, который рядом со мной писал Галкин. У Галкина получилась голубоокая фея. «Простите, я так не умею», – сказал я смиренно и попросил с поклонами, чтобы меня отпустили домой».