Индивидуум-ство

Куда, извольте спросить, среднестатистические кадры с такими распорядителями придут?

Да в никуда!

К невропатологу!

Тьфу!

Ровно в семнадцать тридцать поднимаюсь из-за стола.

Пуск. Выключение. Чёрный экран.

Мышка на одной посадочной полосе с клавиатурой.

Оборачиваюсь, как в кокон, в болотного цвета шарф, поддаюсь кипящему порыву: бежать, бежать, бежать вниз, по спиральной лестнице, украшенной ещё в начале прошлого века коваными периллами, бежать, бежать вместе с заёбанными и сутулыми работниками, достойными того, чтобы быть заёбанными и сутулыми. Скрипит полустёртый протектор толстых подошв. Пузырятся хлопковые брюки. Дзинькают застёжки похудевшего рюкзака.

Кивнув на прощание безучастным охранникам, натягиваю на ходу перчатки – и первая распахиваю тяжёлые двери.

Вдох!

Ааах!

Ваах!

Воздух на улице прохладен и свеж.

Фонари отражаются в лужах. Белые. Жёлтые. Оранжевые.

Вспыхивают гирлянды на карнизах кафе.

За отполированными стёклами, на бархатных креслах – глянцевые люди, ручные жёны, посещающие одного и того же пластического хирурга, в темноте не отличимые друг от друга ни очертаниями, ни поведением. Щелчок выключателя – как выстрел стартового пистолета. Раз, два, три – начала, куколка!

Преисполненная омерзением, отворачиваюсь.

Перевожу взгляд на уличных музыкантов.

С растянутыми шапками. С юными лицами. С прекрасными тембрами.

Чудеса.

У мальчиков – голоса воинов.

Подхожу ближе. Завороженная. Влюблённая. Не моргающая. Думающая: вот бы быть с ними. вот бы быть не по формату. вот бы, оказавшись в этом самом не формате, не ощущать себя беспомощной.

Гитары, как прометеев огонь в тени вековечных плит, дарят чувство сопричастности. Клавиши считывают кардиограмму. Не требуя пароля и идентификации, эмоции музыкантов передаются ко мне по беспроводной сети.

Трясу коленом в такт.

Улыбаюсь: поставить бы их выступление на репит.

Кладу в чехол денежку, благодарная за благодарственный поклон.

Погружаясь в пещеру метрополитена, всё ещё улыбаюсь.

В вагоне нахожу себе место. Там, где частенько спят бездомные. Там, где обычно плачут забытые пакеты, зонтики и люди.

Устраиваюсь, напевая под нос знакомый мотив.

Настроение, подскочившее вверх по шкале, потихоньку опускается ниже и ниже, до минимального показателя, до состояния обречённости, отлучённости, никому-не-нужности.

Закрываю дёргающиеся глаза.

Сосредотачиваюсь на мыслях о том, что сосредоточение на мыслях – дело опасное, дело затягивающее.

Время в пути, до точки «А» – 37 минут.

Дом-точка-А хорошо.

В моей однушке. Съёмной.

В старой пятиэтажке. Чуть протекающей.

Не в пешей доступности от метро. С одной разбитой дорогой через промзону и мусорную свалку. С отрезком пути, на котором, ежедневно, как стемнеет, разит жжёным и гниющим. С соседом-пустырём, чей рассвет рождается в лёгкой дымке, так похожей на туман, но совершенно не похожей по сути своей на туман. С видом на живописное, не замерзающее даже зимой озеро, способное вырастить у безрассудных пловцов дополнительные пальцы на ногах и руках.

Хорошо дома.

Дома сериал. В сериале – двадцатый век и банды. Скачки. Сигареты. Кепки. Острые скулы. Пиф-паф. Нет человека – нет проблем.

Сериал интересен ровно настолько, насколько неинтересна моя жизнь.

Ощущая себя в обособленном подразделении рая, сидя по-турецки, я жую пельмени со сметаной. Пиф-паф! Одна пельмешка – двенадцать граммов радости. Точно в цель!

Вкууусно.

Уююютно.

Свет приглушён.

Классное место, да?

Классное.

Не то что на работе.

На работе нельзя пахнуть пельмешками.

Моветон.

На работе надлежит пахнуть духами, напоминающими освежитель воздуха. Японская лилия. Майский ландыш. Морская свежесть. Отгонять своим запахом недоброжелателей – как скунсы и бабы из бухгалтерии. Боевые стрелки малевать. Багровой помадой намекать на литры выпитой крови.

Какие такие пельмени?

Неожиданно и бесцеремонно – рай застилают тучи.

С треском гаснет лампа накаливания.

Телефон оживает входящим звонком, неизвестным номером.

Кому и что нужно в такое время? Кому и что нужно в любое время?

Сбрасываю.

Спасаюсь.

Укрываюсь.

Отказываюсь ощущать себя голой, уязвимой, обязанной отвечать, реагировать, поддерживать разговор типичными «угу», «ну да», «ничего себе». Предпочитаю возвести баррикаду из двуязычной раскладки и пулять оттуда сообщениями; быть ветераном поколения мессенджеров, заплутавшим во всемирной сети; держать над головою фосфоресцирующий плакат, гиф-знамя:

не тревожьте нас. не трогайте.

просто разрешите свернуться эмбрионами в своих скорлупках.

просто разрешите в своих скорлупках выть от одиночества, добровольно принятого и ненавистного.

Оповещение о пропущенном вызове – как неразорвавшийся снаряд.

Чёрным списком закапываю под землю, чтобы не бахнуло.

вторник

В шесть утра гремит будильник.

Я резко просыпаюсь, с мыслью: проклятая работа.

Чищу зубы, с мыслью: проклятая работа.

Закидываю в себя бутерброд, с мыслью: проклятая работа.

Запираю дверь. Играю ключами. Чешу веснушчатый кончик носа. Из гниющего подвала тянет канализацией и плесенью.

Доска объявлений вторую неделю кряду желает доброго дня:

«Аварийное отключение горячей воды с такого-то по такое-то»

– администрация.

Чуть ниже, поверх рекламы интернет-провайдера, прикреплена записка:

«Страна тазиков и ковшиков»

– морж обыкновенный.

Вдоль длинной батареи короткого подъезда стелются холмы колясок, курганы мусорных пакетов, грядки с не проросшим самоуважением жителей дома.

Нервная, выхожу на улицу.

Тучи черны, тяжелы и плодовиты. Некто, сидящих верхом на тёмном серпантине, наверняка хохочет да приговаривает: споткнись о выбоину, человечек – и хлебни сполна грязевого смузи.

Протяжно воют водосточные трубы.

Недосыпание ставит подножки.

Колея задаёт русло.

В такую погоду – только топиться.