Инфер 10
Шрифт:
— Троих! — с гордостью ответил скособоченный тощий гоблин, успевший допить кофе и теперь вытряхивающий на высунутый язык последние капли.
Я повернулся к повару:
— Сделай пять двойных порций жареного риса с мясом и яйцами. Я плачу. И не надо переспрашивать про то плачу ли я за плотогона Ахулана! Как будет готово — плотогон заберет и оттащит семье.
— Понял?
— Понял! — тощий гоблин аж засветился — Я от всей души и сердца сердечно за заботу о моей семье…
— Уймись. Я это не по доброте душевной делаю и не из заботы от твоих хребтогрызах делаю, а чтобы время твое освободить на весь день. А о семье заботится должен ты сам, и никто больше. Короче, ты нанят с утра до ночи. Сегодня. А что будет завтра — покажет день сегодняшний. Дошло?
— Дошло!
—
— Сорок песо. Деньги большие, да, но там накапало процентов как с больного хера текучего и…
Я толкнул в его сторону еще четыре стопки монет:
— Теперь ты мне должен и придется отрабатывать. Выкупаешь лодку. Кормишь семью. И отправляешься в город. Ты безобиден, тебя наверняка многие знают…
— Да весь город меня знает, сеньор! Я же трудяга! Раньше грузы доставлял, людей возил…
— Вот этим и займешься — кивнул я и поманил его пальцем, не обращая внимания на внимательно слушающего наш разговор старого повара. Когда гоблин наклонился поближе, я продолжил инструктаж — Вози грузы, зарабатывай, работай около мест, где бурлит всякая мелкая движуха, а пока везешь их, слушай внимательно, о чем они говорят и запоминай. Понял?
— Конечно, сеньор! Так зачем просто слушать? Я и поспрашивать могу — язык у меня бойкий.
Подтянув его к себе, я воткнул указательный палец ему под кадык и, дождавшись легкого чуток испуганного хрипа, медленно произнес:
— Не задавай никому никаких вопросов, плотогон Ахулан. Вообще ни одного. Не проявляй интереса, не спрашивай ни о чем. Веди себя как пыльный придаток пихательного шеста.
— Почему же не спрашивать, сеньор? — просипел он, скосив глаза на мою руку — Я помочь хочу. В благодарность.
— Потому что если спросишь не того — зарежут и отправят на дно крабов кормить — буркнул я.
— Это да… у нас народец такой…
— Запоминай все услышанное. Работай. А вечером я буду под этим самым навесом есть жареную говядину с чесноком. И ты мне расскажешь все, что услышал за день.
— У меня нет говядины — заметил старый повар, а глянув на монеты, добавил — Но к вечеру будет. Свежая.
— И вечером мы посидим, пожуем, а я тебя послушаю — добавил я — Понял, плотогон Ахулан?
— Лодочник Ахулан — поправил он меня, соскакивая со скамьи — Понял, сеньор! Я полетел лодку выкупать!
— Как выкупишь давай с лодкой сюда! — крикнул я ему вслед — Отвезешь меня на работу…
— Да, сеньор!
Проводив его взглядом, азиат забрал пустые кружки, окунул их в корыто с не самой чистой водой и бесстрастно заметил, тянясь к деньгам:
— Ты странный, чужак.
— Есть такое — признал я, глядя как он забирает причитающееся, после чего остальное сгреб в карман.
— Я тоже люблю говядину с чесноком под хорошее пиво.
— Значит вечером пожрем и выпьем вместе — легко согласился я — А слушать и запоминать чужие разговоры любишь?
— Не особо. Но на слух и память не жалуюсь. И на мозги тоже.
— Как по мне — отличный набор выживания — хмыкнул я.
— Ты ведь поэтому не стал пояснять старательному дураку Ахулану что тебя интересует из городских слухов? Потому что дурак начнет спрашивать и доспрашивается до камня в глупый затылок…
— Ага.
— А у дурака вечно голодная семья…
— Кто бы знал что семью еще и кормить придется, да?
— Ты странный, чужак. А еще ты воин. И убийца.
— Это ты по моей тяге к кофе и мясу понял?
— По глазам.
— О как.
— У тебя глаза как у моего прадеда.
— Пыльные и усталые?
Он меня даже не услышал, задумчиво глядя куда-то в пространство:
— Ты напомнил мне прадеда и его рассказы о былом.
— Мне уже на работу пора… а Ахулана все нет…
И снова он будто и не услышал меня:
— Мой прадед был родом с далекого юга. Там в океане высится огромная расколотая гора и имя ей — Формоз.
— Так себе название — зевнул я.
— Между той горой и побережьем тянется череда населенных умелыми воинами островов. Прадед рассказывал мне о выходящих из расколов в склонах Формоза мерзких страшных тварях, с которыми им приходилось
сражаться — таков был их долг… сражаться до самой смерти. И мой прадед согласился с данным ему богами долгом… он служил верой и правдой. Он убивал тварей на суше и в море…— Данным богами долгом? — я тихо рассмеялся — Нет никаких богов, старик.
— Но однажды он и его отряд не сумел сдержать особо крупную тварь, что прорвалась сквозь их заслоны, собрав по пути кровавую дань. Их отряд был уже потрепан схватками, потерял много крови и нуждался в отдыхе, но их снова бросили в бой и… они не справились. Тварь прорвалась сквозь их ряды и скрылась в глубоких водах. И тогда к ним, едва стоящим после битвы, к израненным и смертельно уставшим, прибыл один из юных князьков и обвинил их в трусости и нежелании следовать кодексу смерти. Он стоял там, этот никогда не бывавший в настоящей схватке князек, похлопывал ладонью по золотым ножнам и поливал грязью истекающих кровью воинов. А потом тот юнец приказал всем из отряда прадеда и ему самому совершить искупительное самоубийство — вспороть себе животы. Прямо здесь. Сейчас. Даже не дав повидаться с семьями. Что ж… мой прадед вспорол живот — но не себе, а тому князьку. Они положили там всех, после чего вернулись в селение ночью, перерезали еще немало глоток и, вместе с наложницами, они бежали с островов. После долгих скитаний они прибыли в руины древнего города да так здесь и остались. Мой прадед был один из тех, кто помог этому городу подняться из развалин, отвоевать свою независимость и приобрести величие… он прожил долгую жизнь… успев наплодить с десяток детишек, воспитать внуков и сумев передать хоть что-то правнукам…
— Уже можно в восторге биться головой о стол? Или ты еще не кончил поминальную речь?
— Я запомнил не только его рассказы, чужак. Но и то, как он любил отвечать едкими обидными насмешками… как он отгонял от себя всех, кто хотел сблизиться с ним…
— Сильно же его внучата достали…
— Вот и ты все также шутки шутишь, чужак Ба-ар. А мудрые люди говорят, что тот, кто вечно огрызается насмешками и зло скалит клыки, пытается так спрятать свою жестоко обожженную искромсанную душу, что не хочет заживать и никак не может найти покоя, корчась в агонии…
— Или просто не хочет слушать глупые стариковские россказни…
— Или просто не хочет слушать глупые россказни страдающего бессонницей старика — согласился со мной повар и подбросил в очаг еще одну ветвь — Говядина вечером?
— Говядина вечером.
— Деньги вперед.
— Держи, потомок мятежного самурая — усмехнулся я, выкладывая на исцарапанную столешницу еще десяток песо — И не забудь про чеснок…
На работу я вернулся вовремя и успел второй раз позавтракать лепешками с мясным паштетом, прежде чем за мной явился однорукий посыльный, обрушивший на меня водопад слов. Сам того не желая, всего за минуту я узнал, что он потерял руку во время швартовки баржи к причалу, когда конечность оказалась между бортом и каменной стеной, что ночью была большая пьяная драка, но все обошлось малой кровью и что сегодня опять сопровождение грузов, но дневное и отправление через четверть часа, а еще вчера две девки перепили и устроили танцы нагишом на крыше. Вывалив это, он многообещающе улыбнулся, набрал в грудь побольше воздуха, открыл рот пошире… и я с легкостью отправил в его ротовое отверстие обильно смоченную в острейшем огненном соусе свернутую кукурузную лепешку. Он машинально жеванул, попытался избавиться от кукурузного кляпа языком и тут его наконец пришпарило и он мелко запрыгал на одном месте, в то время как я ласково держал его за плечо, продолжая вдавливать лепешку глубже. Выдержав паузу, я убрал руку и опустился на свое место — надо же дожрать яичницу. За моей спиной булькало, хрюкало, стонало, тихо ржали сидящие за соседними столами работяги, а я спокойно жевал. И только когда я уже доел и поднялся, красный и потный посыльный, с трудом ворочая онемевшими слюнявыми губами, сообщил, что мне надо заглянуть наверх к самому главному. Похлопав трудягу по плечу, я прихватил тарелку с горой оладий и потопал собираться на работу. Насчет «заглянуть наверх» я долго думать не стал — тут и так все ясно.