Иоанн Дамаскин

— Как же ты, любезный Феофан, смог уцелеть при ваших частых дворцовых переворотах? — слегка улыбнувшись, спросил Иоанн.

— Слава Богу, что мой отец, да упокоит Господь его душу, оказался мудрым человеком и после свержения Юстиниана ушел со своей дворцовой должности. Мы уехали в свое имение и там тихо и мирно жили все это время, пока сарацины не пришли завоевывать Константинополь десять лет назад. Тогда наше имение было полностью разорено ими, а слуги и крестьяне уведены в плен. Я сам со своей семьей еле спасся от безбожных расхитителей. Вот и пришлось пойти на службу ко Льву.

— До нас, Стефан, доходят нехорошие слухи о вашем василевсе, что якобы он отвергает святые иконы и желает эту ложь распространить на всех христиан. Расскажи мне, что на самом деле творится в государстве ромейском.

— Поведаю тебе, Иоанн, все как есть, ибо сам я немало скорблю о делах василевса против наших святых обычаев.

Феофан рассказал Иоанну подробно о недавних событиях, произошедших у Медных врат на площади Августеон.

— А чтобы не было сопротивления указам василевса со стороны людей ученых, — говорил Феофан, — то Лев тогда и училища приказал закрыть, и благочестивое учение, еще со времен святого и великого Константина владычествующее, угасло. Видя, как василевс нечестиво ругается против святых икон, подвигаемые божественной ревностью, восстали против него жители Эллады и Цикладских островов. Они избрали себе василевсом некоего Косму и, собрав много кораблей, пошли на Льва войной. Войском их предводительствовал Агаллиан Турмарх из Эллады и Стефан. 18 числа апреля 10 индиктиона они приплыли к царствующему граду, но в сражении были побеждены посредством искусственного огня, которым Лев сжег их корабли. Одни из них потонули на самой глубине, в числе их утонул и Агаллиан во всеоружии. Оставшиеся в живых прибегли к милости Льва. Косма и Стефан потеряли свои головы. После этой победы Лев со своими единомышленными еще более укрепился в заблуждении своем. В этом же году, в июне месяце, большая армия сарацин обложила приступом Никею Вифинскую. Ты уже знаешь, Иоанн, что сарацины были посрамлены в этой войне и с потерями ушли от Никеи. Но ты, наверное, не ведаешь, что эта победа была дарована ромеям чудесным образом Пресвятой Богородицей.

— Нет, об этом я не слыхал, благородный Феофан, а потому мне очень интересно услышать эту историю из твоих уст.

— Так слушай, Иоанн, о том, как были посрамлены нечестивые противники святых икон в Никее. Когда сарацины обложили Никею, их число было угрожающе большим.

— Да, я это знаю, к вам пришли две армии сарацин общей численностью девяносто пять тысяч.

— Ты правильно сказал, — продолжал Феофан, — потому-то жители Никеи, видя такую страшную угрозу городу, обратились с молитвой к Пресвятой Владычице Богородице, чтобы Она Сама защитила город. После молебна в храме пошли крестным ходом вдоль стен города, неся чтимый образ Богородицы в виде статуи из камня. Но многие воины, зная плохое отношение василевса к иконам, сами уже от него заразились этим пагубным лжеучением. И вот они стали кричать: «Вместо того чтобы возлагать упование на идолов, шли бы вы лучше на стены города воевать с врагом!» Один же из этих нечестивцев, некто Константин, воин Артавазда, увидев статую Богоматери, бросил в нее камнем, сокрушил ее и, падшую, попирал ногами. Потом благочестивые христиане рассказывали, что в сонном видении этот нечестивый воин узрел Владычицу, Которая, предстоя, говорила ему: «Храброе, очень храброе дело ты сделал против Меня! Ты сделал это на главу свою». Наутро, когда сарацины подошли к стене и началась битва, этот воин взбежал на стену и вдруг, несчастный, был сражен камнем, пущенным из метательной мортиры. Этот камень сокрушил ему голову и лицо. Так он получил достойное воздаяние за свое нечестие. Когда же неприятель был отражен от города, то христиане, увидев в этом Божественное знамение, еще больше стали чтить святые иконы.

— Благодарю тебя, Феофан, за столь дивное повествование о чудесах Владычицы Небесной. Пойдем же со мной в молельную комнату, где у нас висит образ Пресвятой Богородицы, особо чтимый в нашем роду Мансуров, и воспоем пред сим образом молитвы сердечные.

После молитвы Богородице, когда Иоанн уже пришел в свою спальню, он долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок. Он с тревогой думал об опасности, какую таит в себе для Церкви новая иконоборческая ересь. Наконец он уснул с твердым намерением уже завтра сочинить письмо против порицающих святые иконы.

2

Утром Иоанн проводил Феофана, который направлялся в Иерусалим на поклонение Гробу Господню. Иоанн взял с него обещание, что тот на обратном пути обязательно заедет к нему и заберет письмо против иконоборческой ереси. После отъезда Феофана Иоанн тут же пошел в библиотеку и стал молиться, чтобы Господь вразумил его на написание письма. Помолившись, он сел к столу, обмакнул перо в чернильницу и вывел на листе пергамента заглавие: «Защитительное слово против порицающих святые иконы». Немного подумав, он начал быстро, без остановки писать: «Нам, всегда чувствующим свое недостоинство, прилично было бы молчать и исповедовать Богу свои грехи. Но все хорошо в свое время; я же вижу, что Церковь, которую Бог построил на основании апостол и пророк, сущу краеугольну Самому Иисусу Христу, бросается как бы морской бурею с вздымающимися друг над другом волнами, волнуется несноснейшим напором лукавых духов, и хитон Христа, свыше сотканный, который осмелились разделить сыны нечестивых, разделяется, и тело Его, которое есть слово Божие и издавна принятое церковное Предание, рассекается на различные части, — то я счел, что не благоразумно молчать и налагать оковы на язык, взирая на угрозу...»

3

Синкелл Анастасий уже второй раз перечитывал пергамент с письмом какого-то Иоанна Мансура из Дамаска. «...Бестелесный и не имеющий формы Бог никогда не был изображаем никак, — читал он. — Теперь же, когда Бог явился во плоти и жил среди людей, я изображаю видимую сторону Бога. Не поклоняюсь веществу, но поклоняюсь Творцу вещества, сделавшемуся веществом ради меня, соблаговолившему поселиться в веществе и через посредство вещества соделавшему мое спасение, и не перестану почитать вещество, через которое соделано мое спасение...» Анастасий, поморщившись, отложил пергамент и задумался. Письмо это уже во многих списках который месяц гуляло по Константинополю. А вчера подобное письмо ему привез взволнованный епископ Наколийский Константин, который возмущенно поведал, что списки этого письма ходят по его епархии и по соседним епархиям и возбуждают народ против эдикта императора. «Все это уже принимает серьезный оборот, — решил наконец синкелл, — надо непременно доложить василевсу». Взяв письмо, он направился в покои императора.

«...Я решил говорить, не ставя величие царей выше истины. Ибо слышал богоотца Давида, говорящего: глаголах пред цари и не стыдился, и от этого еще более побуждался к тому, чтобы говорить, а ведь слово царя имеет большую силу для склонения на свою сторону подданных, — нахмурившись, читал Лев, — потому что издавна не много таких, которые пренебрегли бы повелениями царей, зная, что над земным царем господствуют законы Небесного Царства». Чем больше василевс вчитывался в письмо, тем больше убеждался, что этот наглец из Дамаска, Иоанн Мансур, пишет прямо о нем, не считаясь с его царским достоинством. Слова письма словно огнем жгли самолюбие императора: «О, дерзкий! О, безрассудный ум, спорящий с Богом и противящийся Его повелениям! — заливаясь краской гнева, читал василевс. — Ты не поклоняешься изображению, — не поклоняйся и Сыну Божию, Который есть живое изображение невидимого Бога и неизменный образ...» Не дочитав письма до конца, он в гневе отшвырнул от себя пергамент:

— Кто этот нечестивый наглец? Я хочу о нем знать все. Этот человек не должен остаться не наказанным за свою дерзость.

— Если позволишь, государь, я расскажу тебе об этом Иоанне Мансуре то, что сам узнал, когда жил в Дамаске, — выступил вперед патриций Васир.

— Говори, Васир, ты как-то уже упоминал имя этого наглеца, который помешал Йазиду завершить свое дело против икон.

— Да, государь, ты прав, я упоминал имя этого человека. Род Мансуров знатный и пользуется почитанием в Дамаске не только среди христиан, но и при дворе халифа. Еще дед Иоанна, некто Мансур, сын Сергия, был поставлен на управление Дамаском самим василевсом Маврикием. Когда персы захватили Дамаск, Мансур каким-то образом удержался на своем посту при их господстве, продолжая управлять городом. Затем, когда славный василевс Ираклий отвоевал Дамаск у персов, то он потребовал от Мансура внести подати в казну за два года. Но Мансур отказал, оправдываясь тем, что он отсылал подати персидскому царю Хосрову. Ираклий удовольствовался требованием выдачи ста тысяч золотых номисм и оставил Мансура на прежнем посту. Затем, когда сарацины обложили город большим войском, гарнизон ромеев бежал из города и его жители пришли в отчаяние. И тогда переговоры о сдаче города вел опять этот же Мансур, который уговорил сарацин не трогать жителей и не разорять город. Сарацины, осев в городе, сделали Мансура великим логофетом, и он собирал подати для халифа со всех христиан. Когда он умер, его должность перешла к его сыну Сергию. А уже от Сергия к его сыну Иоанну, который и написал это письмо против твоего божественного величества.

— Да, — мрачно проговорил Лев, — этого Мансура трудно достать. Видно по всему, что сарацины его не выдадут.

— Государь, — сказал Васир, — можно пойти на хитрость и руками самих сарацин казнить этого дерзкого Мансура. Для этого надо написать от имени Мансура письмо, в котором он якобы предлагает тебе, ромейскому государю, помощь в борьбе с сарацинами. Поскольку он христианин, то сарацины охотно поверят этому письму. Но халиф хорошо знает почерк Мансура, и чтобы он поверил, нужно раздобыть письмо, написанное рукой Иоанна, и тогда искусные изографы смогут подделать почерк, взирая на оригинал.

— Это очень хорошая идея, — одобрил император план Васира, — пусть префект города через своих соглядатаев разыщет мне подлинное письмо Мансура.

4

Из Рима к императору Льву пришел ответ папы Григория на индикт против икон. Папа, в частности, писал: «Кто оглушил твои уши и развратил сердце, как искривленный лук, и ты устремил взоры назад? Десять лет, по милости Божией, ты поступал правильно и не занимался вопросом о святых иконах. Ныне же говоришь, что иконы занимают место идолов... Святые отцы одели и украсили Церковь, а ты обнажил ее и преследуешь, хотя ты имеешь в лице епископа Германа, нашего сослужителя, такого учителя, с которым тебе следовало бы посоветоваться как с человеком старым и имеющим опыт в церковных и светских делах. Ты же к нему не обратился, а воспользовался советами преступного дурака епископа Ефесского и подобных ему. Да будет тебе известно, что догматы Святой Церкви не царское дело, а архиерейское и что епископам приличествует решать подобные вопросы. Потому-то архиереи приставлены к Церквям и стоят вдали от общественных дел, подобным образом и цари должны стоять вне церковных дел и заниматься тем, что им поручено».

Получив это письмо от римского первосвященника, Лев пришел в великое негодование. В письме папа Римский извещал, что до Запада уже дошло известие о случившемся у Халкопратийских врат, поскольку в тот день на площади было много купцов из Европы. Описал папа и реакцию западных королей на это известие: «Когда они проведали каждый в своей земле о твоих детских выходках, — писал папа Григорий, — то бросили на землю твои изображения и царапали твое лицо и отвергли власть твою». Архиепископ Ефесский Феодосий, ознакомившись с письмом, возмущался: «Как это может епископ Рима своего собрата назвать дураком, неужели он не знает, что по слову Христа подлежит за это геенне огненной?» Самого Льва больше всего задело то, что папа указал ему на неправомерность его действий. В ответном письме папе Григорию он гордо писал: «Я царь и вместе с тем священник, и не тебе мне указывать, что делать в моем царстве, а что не следует делать. Царство мне поручено Христом Богом нашим, а не тобой, епископом Рима. Если мне надлежит действовать согласно постановлениям отцов Церкви, то почему-то я не вижу ни одного постановления относительно икон ни на одном из шести Вселенских Соборов...»