Исцеление

— И вы еще спрашиваете? — всплеснула она руками, — в любое время.

Алла заметила его смущение и обрадовалась. «Гений, но ничто человеческое ему не чуждо», — подумалось ей.

— Спасибо, спасибо вам, милые женщины!

— Господи, мир точно перевернулся — это мы должны благодарить вас, наш дорогой и любимый доктор!

На этот раз покраснела Алла.

* * *

Проводив посетителя, Иван Петрович Лаптев задумался, с таким случаем он сталкивался впервые, да и наверняка не только он. Лаптев старался не отставать от практической медицины — был в курсе отечественных и мировых открытий, новых разработок и методов лечения. Насколько это возможно не практикующему врачу — организатору.

«Если бы я упустил что-то, мои сотрудники всегда напомнят, ознакомят, введут в курс дела, если бы действительно существовал такой способ лечения — о нем бы знали. Это же настоящий переворот, скачок науки! Да и какой способ»? — рассуждал он. Но в голове прочно засела и свербела брошенная кем-то из начальников отделов фраза о чудотворном излечении мальчика.

Ему, как руководителю комитета здравоохранения, нельзя принимать поспешных решений, мало ли чего наплел там этот Михайлов. А может, не наплел?.. Надо разобраться.

— Вера, соедини меня с главным гематологом, — поудобнее устроившись в кресле, попросил он секретаршу.

— Соединяю…

— Здравствуйте, Иван Петрович, как здоровье?

— Здравствуй, Иван Львович, на здоровье пока не жалуюсь, ты мне лучше скажи, что там у вас за случай с мальчиком?

— Вот сороки, уже растрепали… Есть такой случай, Иван Петрович.

— А почему я узнаю о нем не от вас? Это что — обычный случай? — начал раздражаться Лаптев.

— В том то и дело, что не обычный — хотелось разобраться, сделать анализы.

— Сделали?

— Анализы сделали, но…

— Приезжай, — перебил его Лаптев и положил трубку. — Верочка, организуй, пожалуйста, чайку, — добавил он по селектору.

Лаптев занервничал: «Черт те что творится, приходит какой-то псих с предложениями, мальчик неизвестно как излечивается… Бардак, надо бы построже. А может не псих — сколько безвестных талантов сгубили «серые» профессора… Уж он-то знает… Но здесь — ни с того ни с сего», — размышлял про себя он.

Попив чаю, Иван Петрович успокоился. «Сейчас можно немного расслабиться — новый губернатор дал конкретно понять, что руководитель здравоохранения его устраивает, но ухо надо держать востро. Может быть, поменять зама на главного врача горбольницы: губернатор явно к ней неровно дышит. Нет, этого делать нельзя, а то и я через годик вылечу, лучше держать ее на расстоянии, выказывая уважение и почаще поощряя, а потом поручить верным людям, что бы «подстроили ей козу», и наказать помягче»… Он тихо и нервно засмеялся.

Школу интриг он проходил еще в партии, четко знал, кому поклониться и где рявкнуть, выжил в перестроечном периоде и прочно сидел в демократии.

Конечно, он был за демократию, но тайно, для себя, придавал этому слову философское значение. Верил он только законом природы или в то, что «если не ты, то тебя».

Лаптев уже более 20-ти лет руководил здравоохранением области, знал все подводные течения и камни, старался не участвовать, по мере возможностей, в аппаратных играх, но потенциальных претендентов на свое кресло выявлял и устранял заранее. Делал он это так тонко и умело, что никто не мог догадаться о его кознях и считался в администрации области незаменимым человеком.

Для простого народа жизнь не стала лучшей, а забот и хлопот прибавилось. Старые люди, пенсионеры — нищают, у молодых нет уверенности в завтрашнем дне.

Произошла переоценка ценностей — если раньше власть и деньги принадлежали партии, то сейчас это принадлежит примерно такому же количеству людей, называемых себя демократами. Секретарь обкома зовется губернатором, генсек — Президентом, но сейчас это выборные должности. Пусть попробуют какой-нибудь Ваня от станка или Маша-доярка баллотироваться хотя бы в губернаторы. Шиш с маслом… Баллотироваться-то они, конечно, могут, в этом и есть прелесть демократии, но вот пройти, выиграть выборы — это уж, извините, никогда! Не пустят их в калашный ряд со свиным рылом.

Обнищал народ — зато олигархов стало больше за их счет, мафия разгулялась, воровать стало проще. Много украл — значит, не посадят. Знал Лаптев и то, что многие думали так же, но мысли вслух никогда не высказывал.

«Эх, жизнь моя жестянка», — ностальгически вздохнул Лаптев и вздрогнул — в дверь постучали.

— Можно, Иван Петрович?

— Заходи, Иван Львович, присаживайся. Что там у нас за мальчик-спальчик?

— Я на всякий случай его историю болезни захватил, — начал Иван Львович и, не видя никакой реакции шефа, продолжил: — Шевелев Витя, девять лет, страдает неизлечимой формой лейкоза, вот, Иван Петрович, можете убедиться сами, — протянул он историю болезни, но Лаптев не отреагировал. — Наблюдается у нас длительный срок, состояние ребенка, особенно в последнее время, ухудшилось. Мы посоветовали маме сделать Вите пересадку костного мозга, лучше всего в Германии, но, на мой взгляд, это ничего не изменит — пока найдут донора, деньги, а мальчик погибает на глазах.

— Зачем тогда советовал?

— Что-то же надо говорить, нельзя убивать последнюю надежду, свои силы мы исчерпали. Этот вид лейкоза не лечится ни у нас, ни в Европе, ни в Америке.

— И что дальше?

— А дальше, неделю назад, приходит мать с мальчиком и заявляет, что он здоров, что какой-то Михайлов его вылечил. Мы, конечно, не поверили, но на всякий случай мальчика полностью обследовали.

— И что?

— Здоров, абсолютно здоров!

— И что?

— Ну, я же говорю — здоров!

— А ты мне лучше не говори, ты мне лучше объясни, господин главный гематолог, каким образом этот мальчик вылечился и кто такой этот Михайлов, черт бы его побрал? — Начал раздражаться Лаптев.

— Я не знаю, Иван Петрович, вы же сами хорошо знаете, что эта болезнь не излечима.

— Что ты заладил — неизлечима да здоров? Тебя поставили перед фактом, кто у нас главный гематолог области: я или ты? Если мальчик здоров — значит, болезнь излечима, есть способы лечения. Какие меры ты принял?

— Какие меры тут примешь…

— Ты узнавал о новых методах, открытиях, кто такой Михайлов, я у тебя спрашиваю, ты с ним встречался? — уже начал кричать Лаптев, что водилось за ним крайне редко.

— Нового в лечении таких лейкозов нет, по крайней мере — что бы вылечить больного, я узнавал, созванивался с институтом гематологии, объяснил ситуацию. Мне посоветовали полечиться самому, — он саркастически усмехнулся, — кто такой Михайлов: я не знаю.

Иван Львович нервничал, в институте гематологии с ним разговаривать не стали, не поверили. Но факт имеет место, в Европе и Америке таких не лечат — помогают, продлевают жизнь, но не излечивают, он узнавал. Один случай — это еще ничто, но он не мог найти самого Михайлова, его постоянно нет дома, он бы вытряс из него всю информацию.

— Надо было узнать, черт подери, — продолжал Лаптев, — встретиться, у тебя неделя была, у тебя неизлечимого излечивают, а ты сидишь здесь, сопли жуешь!

— Вы выражения подбирайте, Иван Петрович…

— Какие еще к черту выражения! А если сейчас пресса статейку тиснет, разговоры пойдут и идут уже — не от тебя первого слышу. Что я губернатору скажу, министру? Что у меня главный гематолог сопли жует, у психиатра лечится, работать не хочет, что мне самому приходится встречаться с этим Михайловым. Да, да, не удивляйся, я уже с ним встретился… Выражения ему, видишь ли, не нравятся, работать батенька надо, тогда и выражений не будет, — продолжал сердиться Лаптев.