Исцеление

Поэтому когда Паша снова шепотом поинтересовался, отчего впал в немилость, Карташова зевнула, потерла свободной рукой глаза и сдалась:

— Тебе что, нравится Лена?

— С чего ты взяла?

— Просто… — она бы сказала больше, но во рту от долгого шикания кололо, язык шевелился так, словно он был не свой, а чужой.

— Мы общались только по-дружески, — Паша тронул ее спину. — Если тебе неприятно, между нами ничего не будет. Только скажи.

— Вы взрослые люди. Я не могу вам диктовать.

— Только намекни. Скажи, почему тебе это не нравится.

— Не скажу.

— Ревнуешь? — легонько провел вдоль позвоночника.

— Не скажу.

— Кажется, он уже спит. Ложись, ты еле живая.

— Нет, опять заплачет…

— Попробуй.

Она убрала руку, отодвинулась от манежа и прислушалась, готовая в любой момент нырнуть туда снова.

— Я же говорю, спит, — прошептал Исаев.

— Тише ты.

— Ложись здесь. Нам надо поговорить.

— Ты уверен? — она повернулась к нему: он лежал, закинув одну руку за голову, пристально смотрел на нее, и глаза его поблескивали в темноте. — Потому что если…

— Ничего не будет. Обещаю, — он не улыбался, не дразнил, просто откинул одеяло и похлопал по матрасу.

Белая простыня манила. Эти ночи она провела на диване и не сказать, чтобы ей было очень удобно. А тут идеально ровная поверхность, широкая, упругая… Ника легла и чуть не застонала от блаженства. Ее спина торжествовала. Прохладная ткань пустой половины кровати, которую Паша не успел согреть своим телом, ласкала кожу. Как в детстве, когда они с сестрой в жаркий июльский день ездили купаться в душной электричке. Бежали к пруду на перегонки, сбрасывали одежду и с мостика плюхались в бодрящую, бликующую на солнце воду.

Ника потерлась щекой о подушку, обняла ее, растянулась, чувствуя, как расслабляются конечности.

— О, Боже… Как хорошо… — едва слышно пролепетала она.

— Если ты и правда хочешь, чтобы ничего не случилось, советую воздержаться от таких томных вздохов.

— Отвали, Исаев. Я люблю твою кровать.

— Так, скажи мне насчет Лены. Хочу понять, что ты там себе напридумывала… — начал было он, но Ника не дослушала: она уснула.

Это был самый сладкий, самый крепкий сон в ее жизни. И ничто не смогло бы сейчас встать между ней и ее грезами: ни сказочный принц, ни голливудская кинозвезда, ни миллион долларов. Ни, тем более, самый обыкновенный хирург, который отчего-то так и не смог сомкнуть глаз до самого утра. А просто смотрел, подперев голову рукой, на безмятежное счастливое лицо и губы, чуть тронутые улыбкой. Не смог удержаться от искушения и втягивал запах ее мягких волос и теплой ото сна кожи.

Проснулась Ника от звонка в дверь. Не сразу сообразила, откуда этот звук и куда все подевались. В щель между занавесками пробивался солнечный свет, в луче летали пылинки. Было так тихо, что Карташова подумала было, что Паша забрал ребенка, но нет: утомленный за ночь Никита еще сопел в манеже. Зашевелился, правда, когда противная трель повторилась, но глазки не открыл.

Ника откинула одеяло, с облегчением отметила, что полностью одета, и, запахнув халат поплотнее, встала, готовая расчихвостить любого, кто чуть не разбудил уложенного кровью и по́ том ребенка. Из коридора послышался женский голос и шелест верхней одежды, что только усилило раздражение. Неужели Лена? Уж она-то должна понимать, что идет в квартиру, где может спать младенец? Или это не она, а какая-нибудь пассия Исаева? Однако прежде, чем Ника успела выйти, дверь распахнулась.

— Ну, где моя горошинка?! — воскликнула с порога Катя, но лицо ее вытянулось, когда она споткнулась взглядом о Карташову.

— Тихо, он спит, — догнал сестру Паша, но поздно: Никита захныкал, а его мать яростно запыхтела.

Она схватила сына, словно вытаскивала его из притона алкашей и наркоманов, и прижала к груди.

— Паша, ты охренел?! — возопила она. — В кои-то веки я доверила тебе ребенка на жалкие несколько дней. И ты не мог удержаться, чтобы не водить сюда баб?

— Это не баба, это Вероника Карташова. Из нашего двора, помнишь? В школе одной учились…

— И что? Господи, он же маленький! А ты оставил его с чужим человеком! — Катя взглянула на Нику, как на прокаженную.

— Она пыталась помочь мне… — возразил Паша.

— В постели?! Тебе сильно это помогло с ребенком?!

— Между нами ничего не было, — Ника опомнилась от первого шока. — Никита плохо спал, у него режутся зубы…

— Представляю, как вы ему мешали! Кто угодно не смог бы заснуть! — не унималась Катя. — Я сейчас же забираю его. Я-то думала, ты взрослый человек, Паша. Нет, ты последний придурок. Больше ты его не увидишь. Сейчас Вадик припаркуется и придет за вещами.

— Он не виноват! — вступилась Ника. — Сам бы он просто не справился! Не знал, как кормить, как купать…

— Позвонил бы! — Катя гладила плачущего ребенка.

— Правда? — Исаев ехидно вскинул бровь и скрестил руки на груди. — И часто у тебя был доступен телефон? Это мой дом, и я вожу сюда, кого хочу. Я сделал тебе одолжение, могла бы хотя бы сказать спасибо.

— Ну, спасибо, братишка! Выручил! Спасибо, что не подкинул родного племянника проституткам! Зато у них, наверное, есть медкнижка.

— А ну, извинись немедленно! — угрожающе пробасил Паша.

— И не подумаю! Нет, это надо было…

— Я пойду, — тихо перебила Ника.

— Первая здравая мысль за сегодня! — Катя отступила от двери, пропуская гостью. — Всего хорошего!

— Подожди… — Паша разрывался между Никой и сестрой. — Останься, мы должны договорить… Ну, Катерина, я тебе припомню!

Но Ника уже не слушала их склоку. Как оглушенная, она, с трудом управляясь собственным телом, двинулась в другую комнату, машинально покидала вещи в сумку, влезла в уличную одежду и незамеченной покинула квартиру Исаева, даже не умывшись. От неожиданности она до сих пор не пришла в себя, не чувствовала ни обиды, ни злости, только смертельную усталость. В голове словно отключились все каналы, пропала связь с внешним миром. Сплошные помехи.

Из зеркала лифта на нее смотрела опухшая лохматая девица. Неудивительно, что Катя приняла ее, не пойми за кого. Даже в рядах представительниц древнейшей профессии Нике теперь, пожалуй, дали бы не лучшее место. Где-нибудь на трассе за границами Московской области.

И какого черта она решила, что кому-то нужна ее помощь? Выкладывалась на полную, возомнила себя хранительницей очага. А очага-то и никакого не было. Мыльный пузырь. Ребенок — чужой, Исаеву нравятся блондинки. Домработница бесплатная — это да. А вся любовь и семейный уют — кому-то другому. Зачем было в это ввязываться?

Нет, аппендицит попортил ей не только внешность. Скальпель Паши процарапал ее жизнь на «до» и «после». Все было хорошо и спокойно: работа, перспективы, собственное дело. А ей, дуре, захотелось простого женского счастья. Во всем мерещилось что-то большее, чем просто благодарность за услуги няни и сытный обед. Но ребенка вырвали из ее жизни, вырвали с мясом, оставив зияющую болезненную пустоту. Ей уже до смерти хотелось снова увидеть его забавную улыбку, почувствовать на руках приятную тяжесть, тепло маленького мягкого тельца. А ее одним словом, одним взглядом поставили на место. У Никиты есть мать, а она, Карташова, просто первая попавшаяся баба. И Паша ничего не сделал, чтобы ее задержать.