Искатель, 1998 №9
Шрифт:
Но зачем тогда он держит шип на виду? Почему показал мне его глазами? Наконец, почему шип здесь, а не в полиции?
Люкимсон что-то бормотал и, как мне казалось, водил руками вокруг моей головы. Но, в отличие от ночного представления, при дневном свете его пассы не производили на меня впечатления. Люкимсон занимался своим делом, а я — своим. Он играл представление, я думал.
Вопросы: сообщил ли он в полицию о моем признании — да или нет? Что я наговорил ночью? Зачем он позвал меня сейчас — выпытать недостающие сведения? Заставить меня вспомнить то, что я еще не вспомнил? Мог ли Роман использовать экстрасенса как подсадную утку — возможно ли, что где-то здесь
Мог ли Роман в поисках доказательств действовать против меня подобным способом? Это было противозаконно, это было просто не по-соседски… А если у него не было иной возможности добиться признания? Что скажет суд о подобных методах ведения следствия?
Но ведь до суда не дойдет! До суда не может дойти. Никакой суд не поверит в истину — ту, какой ее вижу я. Париж-2, Айша-2 и, наконец, Павел-2, — это не для судейских мозгов, плоских, как страницы уголовного кодекса.
Мотив, сказал Роман, дай мне мотив.
Он сказал это мне, уже зная, что я убил, но совершенно не понимая причины. Поэтому он и ходит вокруг да около. Мотив — вот, что должен вытянуть из меня Люкимсон. Мотив — из этой жизни, а не из той, которую не впишешь в протокол и не предъявишь суду. Но что я могу сделать, если в этой жизни мотива просто нет? Нет, вы понимаете это?
Или они думают, что, увидев свой шип, я так растеряюсь, что немедленно выложу все, что скрывал прежде? Если так, то Люкимсон должен быть разочарован: я видел шип, я был поражен, но мне нечего сказать о мотиве, кроме того, что я— второй убил Айшу из ревности.
Заложило уши, но не потому, что изменилось давление, а от тишины. Люкимсон перестал бормотать, вентилятор перестал взбаламучивать теплоту, кресло перестало поскрипывать при каждом моем движении. Может, я оглох?
Но не ослеп же.
Я открыл глаза. Экстрасенса на балкончике не было. Лопасти вентилятора повисли неподвижно, как флаги в безвет-реннюю погоду. Я приподнялся и протянул руку, чтобы взять шип — мысль о том, что Люкимсон может наблюдать за мной из-за двери, лишь мелькнула на мгновение и скрылась.
Вторая полка снизу была пуста. Шип исчез.
От Романа я такого не ожидал. Мы жили в одном доме несколько лет, и уже давно существовала наша традиция — пить кофе по субботам и решать головоломные задачи из полицейской практики. Мы ходили друг к другу в гости и в другие дни недели, Рина пекла торт, который так любил Роман, а Лея, жена Романа, замечательно готовила израильское блюдо, названия которого не знал никто, потому что в нем было больше ингредиентов, чем звездочек на флаге Соединенных Штатов. После того, как мой сын Михаэль женился и переехал в поселение Кфар — Эфраим, а дочь Романа уехала учиться в Балтимору, наши встречи стали еще более частыми и сердечными.
Ну хорошо, пусть даже не это. Неужели криминальные случаи, разгадку которых Роман находил после наших бесед, не показали комиссару Бутлеру, что со мной нельзя, некрасиво, да, в конце концов, просто гнусно обходиться подобным образом?
Сейчас Роман знает, конечно, что это я убил Айшу. Он держал в руках прямую улику — шип, найденный в моем багаже. Он не знал только мотива, все остальное было ему известно.
И он никогда бы не узнал мотива, если бы экстрасенс Люкимсон не рассказал о том, что услышал от меня нынешней ночью. Теперь Роману известно все, и решение проблемы зависит лишь от уровня воображения комиссара — сумеет ли он поверить в то, во что вынужден был поверить я.
Так что же —
это основание, чтобы так ко мне относиться? Водить меня по лабиринту, как я сам недавно путался в нелепостях аэропорта Орли? Он мог арестовать меня утром (наверняка уже тогда у него были доказательства), он мог задержать меня по дороге к Люкимсону, он мог войти, когда экстрасенс заставлял работать мое подсознание. Но Роман предпочел выжидать, играть на моих нервах, то подсовывая, то пряча шип — главное вещественное доказательство.Чего он добивался?
Господи, разве это не очевидно?
Он просто давал мне шанс. Я уже подходил к краю и трусливо отступал. Роман хотел помочь мне принять решение. Хотел избавить меня от унижений судебного процесса. Он нарушал собственные принципы, нарушал закон, но — давал мне шанс. Почему я не понял этого раньше? Трусость. Трусость моя помешала, вот и все, проклятый инстинкт самосохранения.
В конце концов, Роману надоест… Я должен успеть раньше.
В затылке начала пульсировать боль, я узнал ее, это была боль от вонзившегося в верхнюю часть шеи шипа. Почему? Боль должна быть под лопаткой. Я подумал об этом и сразу же ощутил — укол острого кончика, и будто какая-то вязкая жидкость пролилась мне под кожу и пожаром начала растекаться по спине, рубашка стала мокрой — от крови? Нет, не может быть столько крови от одного точечного укола, наверное, так действует яд, но я не мог уколоть себя сам… Почему? Почему — нет? Если два мира соприкоснулись так, что я-второй смог убить Айшу-вторую, то почему бы мне-второму не помочь мне-первому привести в исполнение собственный приговор?
Я резко обернулся, но за спиной никого не было. Не было никого и в квартире — почему-то я знал это совершенно точно. Я мог пройти по комнатам и заглянуть во все шкафы — это ничего бы не изменило. Я был здесь один. Люкимсон наверняка знал о намерении Романа, может, они даже были заодно в своем желании помочь мне не только принять решение, но и выполнить его.
Жар в спине расширился, горело не только под лопаткой, но и в левой руке, и не настолько я потерял способность оценивать ситуацию, чтобы не понять — не было никакого яда и быть не могло, Шип Люкимсон забрал с собой, просто у меня прихватило сердце, а настоящий шип вонзился в затылок, и эта боль тоже расширялась, и если я не сделаю сейчас того, что нужно, то через минуту не сумею этого сделать вообще, потому что ничего не останется во мне, кроме боли.
Я прижал к вискам ладони и впервые понял, что имеют в виду экстрасенсы, рассуждая о биополях. Ладони прилипли к вискам, их схватило будто магнитом, и из головы в руки потекла жаркая энергия, с ней вытекала боль, теперь уже болели и руки, сквозь которые энергия стекала вниз, к локтям, и накапливалась, потому что, как всякая жидкость, не могла подниматься. Нужно прислониться к чему-нибудь холодному, дать боли стечь, нужно что-то вроде громоотвода, только зачем, не лучше ли покончить со всем разом — и с болью тоже?
В салоне открылась, а потом хлопнула, закрываясь, дверь, и я услышал голоса: скрипучий голос Люкимсона и еще один — знакомый, но не узнаваемый, потому что в этой обстановке… Роман. Конечно, Бутлеру надоело ждать развязки в своей служебной машине, и он поднялся, чтобы предъявить мне, наконец, свои обвинения.
Собственно, он не оставил мне выхода. Точнее, один выход — через окно. Я поднял штору, и солнечный свет ослепил меня, а влажный тель-авивский воздух толкнул в грудь, будто ударная волна ядерного взрыва. Я выглянул наружу. Машина с мигалками стояла у подъезда, к дверце прислонился полицейский и смотрел вверх — мне в глаза.