Искатели
Шрифт:
— У меня по настроению, — сказал Андрей. — Последнее время я две книжки перечитываю — «Сын рыбака» и Джека Лондона «Мартин Идеи».
Вдруг раздался резкий голос Саши:
— А «Иудушку Головлева» вы перечитывать не любите?
Все повернулись в его сторону. Он курил, облокотясь о поручни, пуская дым уголком искривленного рта. Андрей внимательно всмотрелся в его потемневшие глаза.
— Давно не перечитывал, — сказал он. Саша сплюнул за борт.
— Зря…
Новиков вынул гребешок, стал причесываться, Воронько густо откашлялся, никто больше не смотрел на Сашу.
— Почему
— Теперь редко встречается несчастная любовь, — начал Новиков. — Нетипично. Так, Ванюшкин?
— Точно, — выпалил Ванюшкин. Все знали, что он женился год назад, был счастлив и ждал через несколько недель рождения сына.
Никто не заметил, откуда появилась Нина Цветкова. Волосы ее были гладко зачесаны назад и повязаны газовой косынкой. Густо припудренное под глазами лицо стало строже. Ей уступили плетеное кресло.
— Практически встречаются у нас безобразные факты, — говорил Ванюшкин.
— Есть такие жучки, охмурят девушку, а потом бросят. А то, например, считают: гулять с ней можно, а жениться — нет. Как так — он техник, а она простая работница. Конечно, с приближением к коммунизму такие пережитки будут выдыхаться.
— Да, при коммунизме люди будут честные, без подлости, — сказал Саша.
Выставив нижнюю челюсть, он в упор смотрел на Лобанова.
Вера Сорокина вздохнула:
— Неужели при коммунизме будут несчастные люди? Красивый человек, нравится всем, а в любви никакой удачи. Может так случиться?
Все задумались, плохо представляя себе несчастных людей при коммунизме.
— По-моему, счастье станет необходимостью, обязанностью, как у нас сейчас учеба, — мечтательно улыбнулась Соня Манжула.
— О чем речь? — громко спросил Морозов, присаживаясь на ручку кресла рядом с Ниной.
После трепки, полученной от Воронько, Морозов реши, что надо, назло всем, держаться так, как будто ничего не произошло. Он по-своему рассчитается и с Сашей, и с Воронько, и с Лобановым.
Он обнял Нину за плечи, она усмехнулась, быстро взглянула на Андрея и не отстранилась.
— О любви спорят, — вздохнул Пека.
Борисов, не вмешиваясь в разговор, следил за Сашей, не понимая, что с ним происходит. С приходом Морозова спор принял иной характер. По мнению Морозова, несчастная любовь была выдумкой неудачников, все зависит от «подхода»: знаючи, можно покорить любую девушку, на одну надо потратить неделю, на другую — год, вот и вся разница.
— Невинность — все равно что безграмотность, — рассмеялся Морозов.
В прежние времена подобные его рассуждения пользовались успехом, по сейчас все молчали.
— Спортсмен ты, — тихо сказала Соня Манжула. Закусив губу, она встала и быстро отошла.
Морозов фыркнул ей вслед и, пробуя скрыть смущение, сказал:
— Теряться в этом деле нельзя. Тут смелостью надо брать. Девчата, вы ведь любите смелых?!
Рука его держала Нину за плечо, на одном из пальцев поблескивало кольцо с квадратным камнем.
Ни одно из столкновений по работе не возбуждало у Андрея такого отвращения к Морозову, как этот разговор.
— Вы и впрямь охотник, — сказал Андрей.
— Тут, Андрей
Николаевич, теряться нельзя, — повторил Морозов, радуясь, что хоть кто-то отвечает ему.— А Андрей Николаевич в таких случаях не теряется, — громко сказал Саша.
Никто не понимал, что с ним стряслось. Он цеплялся к каждому слову Лобанова, явно напрашиваясь на ссору. Всем стало неловко и стыдно. Ванюшкин подошел к нему, стиснул ему руку, что-то зашептал. Саша только рванулся и ничего не ответил.
— Ты, Заславский, чепуху порешь, — твердо сказал Борисов, кладя руку на окаменевшее от напряжения колено Лобанова. — Морозова защищаешь? Андрей Николаевич правильно подметил насчет охотника. Вы, Морозов, относитесь к женщинам как к животным. Побольше подстрелить. Я лично избегаю разговоров о любви. Но если хотите знать, мое мнение такое: в любви надо быть принципиальным. Если человек действительно любит, тогда он имеет право требовать.
— Насильно мил не будешь, — сказал кто-то.
— Разрешите спросить вас, Андрей Николаевич, — звенящим голосом сказал Саша. Он отстранил Ванюшкина и подошел к Лобанову, по- мальчишески пригнув голову. — Вот хотя бы вы, ухаживаете за девушкой… Она для вас самая лучшая. И вот какой-нибудь тип пошел с ней гулять и начал приставать к ней.
Стукнули бы вы его и больше в их сторону не смотрели бы… или как?
Андрей облегченно улыбнулся:
— Ну что же, если он действительно приставал к ней, стукнул бы, а вот от девушки не отступился бы.
— Гордость должна быть какая-то, — растерянно сказал Саша. — Самолюбие ведь у каждого…
Андрей встал. Пека, сидевший на полу между Сашей и Лобановым, предусмотрительно отодвинулся.
— Именно из-за самолюбия. Что ж, по-твоему, любовь — это так: обиделся и ушел? Самолюбие… Конечно, если сам себя любишь больше всех… Нет, я советую драться за свое чувство, пока есть хоть маленькая надежда… И… — Андрей потер кончик носа, — и, скажем, если бы мой лучший друг встал мне на пути, я бы не уступил ему дорогу.
Проходя мимо Саши, Нина презрительно бросила:
— Эх ты, мыслитель недоразвитый!
«Недоразвитый», — счастливо повторил про себя Саша, начиная догадываться о том, что произошло между Ниной и Лобановым в лесу. Прежде всего он был счастлив, что к нему вернулась вера в Лобанова. И даже когда он думал о том, как теперь сложатся его отношения с Ниной — она, без сомнения, влюблена в Лобанова, — то даже эти мрачные, горькие мысли согревало чувство радостной благодарности к Лобанову.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Наука имеет свои странности. Сначала исследователь ценит те явления, которые связываются законом; когда же закон установлен, исследователь начинает ценить исключения из него, так как только они обещают ему нечто новое.
Первые же лабораторные опыты дали расхождение с результатами, полученными Андреем теоретически.
Андрей решил проконсультироваться с профессором Григорьевым. Этот человек обладал редкой способностью мыслить теоретически. Для него перевести физические явления на язык формул было так же естественно, как для стенографистки записать человеческую речь знаками.