Искры и зеркала

Да, взгляд, интонации, жесты – все напоминало Дарью Фелисию, не Дору Как она сидела на кровати, как поддразнивала Бету, с царственным пренебрежением допускала присутствие рядом посторонних людей. Слишком правдоподобно. У девочки талант.

– Мухоловка не пр-ропадет, – согласно закивал док, уничтожая второй батончик и поднимаясь с ковра. – А нам нужно потор-ропиться. Жаль, что хозяин тела для меня слишком силен. Я бы задер-ржался здесь подольше. Мне нужна твоя помощь, Ланс.

Он вытер ладони о брюки и склонился над железками, забормотал негромко ругательства в адрес местных умников, убогости технологий, бедного ассортимента магазинов.

– Помнишь, парень, – не поднимая головы, произнес Роберт, – я еще два года назад выпытывал, каким видят мир сенсы?

Ланс кивнул. Он помнил. Помнил, как преображаются краски, изменяется восприятие пространства и времени, когда дар раскрывается в полную силу, когда начинаешь чувствовать пульсацию реальности, течение энергий, даже ход времени. Точно перелетная птица, он ощущал биение сердца Земли, направление магнитных линий, полюса и аномалии.

Для сенса сигнал сетей сотовой связи подобен северному сиянию – многоцветен, причудлив и ярок. А приход в мир очередного мигранта – вообще сродни светопреставлению. Поначалу в пространстве зажигается едва уловимая искра. Со временем она разгорается в маленькое солнышко, распространяющая лучи-щупальца во все стороны, ища пристанище – человека-зеркало в новом мире…

Много чего удивительного может разглядеть настоящий сенс. Даже людские мысли и чувства для него подобны краскам на палитре художника. И без этих ощущений Ланс был слеп и беспомощен. Никчемен.

– Я придумал, как приблизить возможности своего зрения к вашему, – тем временем сообщил скромный гений, выуживая из металлического мусора пару очков и бросая одни Лансу – Оцени. Такими же вкупе с кое-чем еще я расплатился с местными братками за материальную помощь. Пойдем выкуривать нашего пленника из будущего цыганского барона. У меня не так много времени, чтобы тратить его на охи-вздохи. Грядет большой передел власти в этом курятнике.

Юноша задумчиво покрутил в руках грубо сработанную конструкцию – слишком тяжелую, шершавую. Только сейчас он разглядел: вместо стекол в очках множество крошечных камер, транслирующих картинку на внутренний экран. Нацепил на нос и с сожалением отметил – ничего не изменилось.

– Надави на оправу на переносице, – крикнул уже из другой комнаты Роберт.

Ланс послушался и с непривычки зажмурился – весь мир вокруг засиял куда ярче, чем молодой человек мог себе представить. Проморгался, огляделся. Не зря в научных кругах Робера Ноэля зовут «русским Теслой» и чернокнижником, ох не зря. Какие еще сокровища припрятаны в его копилке – страшно спросить. По возвращении домой Ланс обязательно закажет у дока такие очки в подарок Дорофее. Так она лучше поймет его…

Дорофея

Как странно, когда тебя двое и в то же время ты одна – дышишь, двигаешься, чувствуешь, но точно подглядываешь за собой другой в сломавшееся Зазеркалье. Сбывшееся и несбывшееся, приснившееся и надуманное перемешались и не желают рассеиваться, выветриваться из головы сквозняком от кондиционера. Точно кто-то касается души сердца ледяными пальцами, прощупывает с врачебной уверенностью, желая отыскать больное место, чтобы надавить туда посильнее, заставить запищать и скорчиться.

Это не с ней. Не с ней происходит! А с кем-то другим, чужим!

Дорофея плюхнулась на кровать и прикрыла глаза, чтобы стать нет, не Дельтой. Дашей. Дочкой зажиточного башмачника – эмигранта из Польши Доната Яриса и русской модистки Тони. Даша – особа мечтательная, неожиданно начитанная для девицы ее круга и достатка, благополучно закончила гимназию, чаяниями родителей собиралась замуж. Но грянула революция. И романтичная Дарья с энтузиазмом влилась в ряды большевиков: позабыв родителей, жениха, пожелала строить светлое будущее.

Она не заметила, как отца арестовали, обвинив в шпионаже, как мать умерла от чахотки и голода. Ей казалось – она, товарищ Ярис, стоит у истоков величайшей страны. Ее новый возлюбленный убеждал: именно ее руками создается светлое будущее всего человечества.

Накуренные вагоны, шумные партсобрания, перемазанные чернилами пальцы, запах свежеотпечатанных листовок прочно вошли в ее жизнь, заслонили спокойное прошлое.

Вместе с друзьями-революционерами она ездила по деревням и селам, рассказывала крестьянам о юном советском государстве, его роли в истории человечества, об учении товарища Ленина. Много всего было интересного, волнующего. Иногда во время выступлений ком подступал к горлу, перехватывало дыхание от удивления и слез восторга в глазах слушателей, когда людские лица, обветренные и загрубевшие от солнца и ветра, хмурые от груза повседневных тревог, светлели, прояснялись, очарованные удивительными перспективами. И как было больно и горько, если ее критиковали, засыпали каверзными вопросами, а то и вовсе выставляли их отряд из деревень и поселков.

Отрезвление произошло не скоро, но было болезненным и тяжелым. Ее, беременную, отстранили от революционной деятельности, выгнали из отряда. И кто? Тот, кого она любила, кому доверяла.

Не ведая, куда податься, она возвратилась в родной город, но обнаружила в родительском доме чужих людей и свежий холмик на кладбище – могилу матери. О судьбе отца после ареста так и не удалось что-либо выяснить.

Немногочисленные товарищи по партии, соблаговолившие вспомнить ее имя, пристроили неудачливую революционерку на завод, помогли с общежитием. Ей бы продолжать восхищаться новым режимом, затесаться в ряды активистов, глядишь – жизнь бы устроилась… Но Дарья Фелисия горько разочаровалась в идеалах коммунизма и окружавших ее людях. Она сама стала задавать неудобные вопросы о светлом будущем.

Вначале ее ругали на партсобраниях, потом отвернулись коллеги по цеху. Дабы она не сеяла сомнений в сердца верных идеям коммунизма, Дарью перевели на кухню посудомойкой. На последних месяцах беременности она ворочала тяжелые котлы и кастрюли, таскала воду. Ей было все равно. Безразличие к собственной судьбе, потеря родителей и разочарование в людях больше не давали ей сил огрызаться, бороться, сломили волю.

Ребенок родился в сентябре – хилый, слабый. Едва взглянув на новорожденного, врач сразу заявил матери – у тебя не хватит денег его выходить. Дарья Фелисия не поняла намека, не пожелала отдать сына. Без медицинской помощи мальчик не прожил и недели.

Оставив в общежитии все вещи, документы, Дарья ушла сразу после похорон. Целый месяц она бродяжничала, побиралась, изредка ночевала в заброшенном доме, подобно летучей мыши, выбираясь на улицу лишь на рассвете и в сумерках – побродить возле столовых и питейных заведений, выпросить чужие объедки у жалостливой обслуги. Потом в дом въехала семья, и Дарья осталась вовсе без крыши.

Тот день был для нее одним из многих, слившихся воедино, безликих, черных от отчаяния. Дрожа от холода рано подкравшейся осени, она брела по улице, не ведая, доживет ли до вечера. Впрочем, молодую женщину это не волновало. Жить она не желала.

В городе было много мостов, а воды реки глубоки и холодны. Темные волны бились об опоры, шептали об успокоении. Дарья все для себя решила: она никому не нужна, разочаровалась в людях, во власти, в себе. Серое небо провисало вниз под тяжестью накопившихся слез. Вот-вот зарядит дождь – ледяной, частый. Первые капли упали в пыль, стекли по щеке.

Дарья поплотнее закуталась в потертый, порванный на локте плащ и, шатаясь, направилась к реке. Ноги подкашивались от голода, ледяные струйки стекали за воротник… Она не дошла квартал, растянулась на мостовой. Кто-то подхватил ее под мышки, поволок прочь, даже напоил горячим чаем и укрыл тулупом.