Искры

Старуха отказалась от денег.

— С нас довольно и того, что вы несколько раз приходили к больной; заплатить не могу, но буду молиться за вас.

Старуха и в нужде сохранила родовую гордость.

Аслан все же старался убедить ее взять деньги.

— На что мне они? — возразила она взволнованно. — Могу показать их кому-нибудь, могу купить на них хоть чего-нибудь?

— А почему нет? — удивился Аслан.

— Нет, не могу, — с грустью ответила она. — Прослышат заимодавцы, что у меня завелись деньги и подумают, что я получила их от своих с чужбины, и отымут за долги. Да еще в суд подадут, станут донимать меня: много, дескать, получила, дай все.

Аслан, заинтересовавшись печальной повестью старухи, искал, куда присесть, но, не найдя ничего подходящего, сел на поломанный сундук.

— А много у тебя близких на чужбине? — спросил он.

— Пять сынов: двое в Стамбуле, а чем промышляют, не знаю; о других — ни слуху, ни духу. Старик-отец отправился за ними, да и сам пропал…

Глаза старухи опять наполнились слезами.

С глубокой скорбью слушал я ее речь и вспоминал моего, пропавшего на чужбине, отца… безутешную мать… сестер-сироток… и нашу развалившуюся хижину, откуда выгнал нас ростовщик-заимодавец… «Что ж это такое?.. — думал я. — Неужели армянин навсегда обречен на такую участь?.. Неужели он вечно должен томиться, влачить свои дни на чужбине и умереть, не увидав родной земли?.. Неужели роковое проклятие преследует его и гонит из родного края?..»

— Дом наш был полон детей… — продолжала старая, утирая слезы, — много было в нем и отцов и матерей… а теперь — сами видите — осталась лишь больная невестка да этот мальчонок, — она указала на полуголого ребенка, который вертелся вокруг постели матери. — Все пропали… перемерли… ведь смерть ходит всегда по пятам за нуждой!..

Ребенок отошел от матери, подполз к Аслану и, ухватившись за сапоги, стал на ноги, начал играть с цепочкой от часов. Я всегда полагал, что у Аслана каменное сердце. Но он не выдержал, когда малютка посмотрел на него блестящими черными глазенками, улыбнулся и пролепетал несколько слов. Дитя страданий заговорило… заговорило внушительно… и в его лепете послышался протест: «Разве я виноват? Зачем меня произвели на свет божий, почему я должен страдать и только страдать?»…

Аслан поцеловал ребенка, встал с сундука и, положив на подушку больной золотые монеты, вышел из дома скорби.

— «Смерть всегда ходит по пятам за нуждой», — повторял он по дороге мудрые слова старухи. — Неоспоримая истина! Там, где царит голод, нищета, смертность весьма высока. Ни один народ не может нормально увеличиваться в численности, если ненормальны его материальные условия. Понятно поэтому, что наш народ день за днем численно уменьшается. Этому способствует и уход на заработки. Мужчина, растратив свои свежие силы на чужбине, лишается возможности быть отцом семейства, производить потомство, а тем временем дети, оставшиеся на родине, умирают в нищете..

— Мы только что удостоверились, как вымирает многочисленная семья. А сколько тысяч таких семей в городе! В этих прекрасных домах, — Аслан указал рукой на Айгестан, — обитают две крайности: роскошь, мотовство и крайняя нужда. Роскошествуют богачи-угнетатели, а под бременем долгов стонут угнетенные бедняки…

По дороге мы встретили мастера Фаноса.

— Больная выживет? — спросил он Аслана.

— Если будет питаться, выживет, — ответил взволнованно Аслан.

— Я уже позаботился об этом, — ответил еле слышно мастер Фанос и прервал свою речь.

Мимо нас проходил человек низенького роста, в лохмотьях, жалкий и робкий на вид.

Мастер Фанос учтиво поклонился ему.

— Это самый богатый человек в нашем околотке, — молвил он, когда незнакомец удалился.

— Этот нищий? — изумился Аслан.

— Да, этот, похожий на нищего человек!

— А почему он так жалко одет?

— В нашей стране даже богачи принуждены прикидываться нищими, так как их имуществу грозит опасность, — ответил с особой грустью мастер. Того и гляди турки взведут на него напраслину и приберут к рукам его имущество.

— Разве это возможно? — поразился я.

— А почему нет, если и права в руках врагов, и суд. Пусть ярким примером послужит та несчастная семья, которую привелось вам видеть. Это были первые богачи, самые почтенные люди в нашем городе. Просыпаются как-то утром, и о ужас! На дворе валяется труп турка… Несчастных обвинили в убийстве, засадили в тюрьму, выжали все соки; выпустили их лишь тогда, когда ограбили дочиста!

— Но ведь не всегда возможно возводить на людей ложные обвинения, — заметил я.

— Но всегда можно к чему-нибудь придраться и оклеветать: одного в том, что он поносил магометанскую веру, другого — что он с вожделением посмотрел на турчанку, третьего — что хранит дома оружие и порох, четвертого — что въехал в городские ворота верхом на лошади, и т. п.

Последние слова мастера сделали для меня понятным то, что я увидел утром: армяне ехали на базар на ослах. Им было запрещено ездить верхом на лошадях. Здесь, как и в Персии, благородное животное — лошадь — предназначается для магометан, а низшее — осел — для христиан.

Мы вошли в глухую улицу.

— Подобные явления, — продолжал мастер, — случаются преимущественно с богатыми людьми; вот почему они и прикидываются нищими. Но и это не помогает. Магометанин изворотливее и ловче армянина-богача. Как ни старайся армянин скрыть свои деньги, все равно разузнают. Богач похож на лису, спрятавшуюся в своей норе; охотники напускают дыму перед входом, и бедное животное принуждено выползти. У паши имеется целая свора мастеров ставить ловушки. Это такие ловкачи, что и черту недурно бы у них поучиться.

В новом костюме я стал считать себя за человека и уже начинал вмешиваться в разговор.

— Стало быть, здесь ничье имущество не обеспечено? — спросил я.

— Не только имущество, но и жизнь и честь человека. Вот почему армяне в Ване пускают в ход те средства, какие применяли в различных городах Турции во времена янычар. Каждая семья находила себе покровителя из янычар, и он защищал ее от зверств других янычар; он говорил: «Не смейте трогать его, он мой гяур». Но подобное покровительство очень дорого обходилось несчастным армянам: они превращались в рабов янычар, вынуждены были исполнять все прихоти их. Имущество, а зачастую и семейная честь приносились в жертву необузданным страстям покровителей. Это было покровительство волка своей жертве против других хищников, чтоб самому наедине сожрать ее. Те же ужасы творятся у нас и теперь. Многие семьи вынуждены искать покровительство влиятельных курдов или турок, но они так же бесчеловечно обращаются со своими подзащитными, как в былое время янычары.

Аслан слушал, видимо, без особого интереса. Казалось, все это было ему более знакомо, чем мастеру Фаносу. Но моему возмущению не было предела. «Что за участь, — думал я, — разве смерть не лучше такой жизни?».

Мы продолжали путь по длинным улицам, обсаженным деревьями.

— Лиходеи-покровители, — продолжал мастер, — дают деньги в долг своим «гяурам», когда те отправляются на поиски счастья в чужие края. Главным образом, стараются спровадить на чужбину тех, у кого в семье красивая жена или дочь. Уходящему на чужбину нужны деньги на дорогу, необходимо и семье оставить малую толику на пропитанье — и он берет их у своего «покровителя». Вначале долг составляет несколько сот курушей, но в течение ряда лет сотни становятся тысячами и вылезть из долгов становится невозможным. Основная сумма остается все одной и той же, выплачиваются лишь проценты. Но чтоб выплатить проклятые проценты, здоровые, сильные мужчины принуждены работать грузчиками в таможнях или каравансараях Константинополя. Во всем Ване вы не найдете ни одной семьи, несколько членов которой не находилось бы на чужбине. Вначале уходили на заработки только мужчины, а теперь уходят и женщины. Женщина-ванка, не покидавшая никогда родимой кровли из опасения, как бы не увидел ее лица посторонний мужчина, теперь на чужбине забывает свою патриархальную стыдливость…