Испанский сон

Марина улыбнулась.

— Это было так классно! — сказала Вероника, успокоившись. — Это было… ужасно классно! Знаешь… давай повторим это перед ней, когда вернется, а?

— А кто так пукнет?

— Можно и без этого…

— Ну да! Без этого не тот кураж.

Они выбрались из кабинки и посмотрелись в зеркало над умывальником. Они были неплохи; Вероника разве что слегка подвела губы, оставившие свой отпечаток на ладони Марины. Марина рассмотрела этот отпечаток и приложила его к своим губам.

— Признайся, — сказала Вероника, — ты все же испытываешь ко мне влечение, а?

— Не такое, как ты к ней, — покачала та головой. — У меня сдержанная натура.

Вероника опять вспомнила, как Марина кончала. Хотела было дружески ее подколоть… но передумала.

— Я ничего не знаю о твоей интимной жизни, — сказала она и поправилась, не удержавшись хотя бы от намека, — почтиничего. У тебя есть любовник?

Марина опять улыбнулась.

— Вероника, — сказала она укоризненно, — как-то раз я назвала тебя не безнадежной… но все-таки ты, кажется, очень трудный и капризный пациент.

— Но у нас перерыв, — заметила Вероника.

— Тем более мы не должны обсуждать личные темы…

Они вернулись за стол и обнаружили, что пепельницы за время их отсутствия так и не появилось. Вероника хмыкнула и демонстративно закурила новую сигарету, но бармен и тут не обратил на них никакого внимания.

— Вот сволочь! — громко сказала Вероника. — Ему до нас дела нет.

— Оставь, — махнула Марина рукой. — Вернемся к делу. Все, что я хотела узнать, я узнала до нашего перерыва; теперь — если хочешь, конечно — возвратись к свободному повествованию и опиши мне свою проблему так, как ты ее понимаешь сама.

— Разумеется, хочу, — хмыкнула Вероника. — Если помнишь, в конце марта выдались очень теплые дни. Как бы предчувствуя наш грядущий отъезд, я решила устроить большую уборку. Окна, просушка одеял… и так далее.

— Ясно, — сказала Марина. — Но с наступлением теплых дней это вполне естественно.

— Я перевернула в квартире буквально все.

— Тоже пока не вижу ничего ненормального.

— Я обнаружила тайник. Ну, может, тайник — это громко сказано… в общем, укромное место.

— Ага.

— Там было… попробуй угадать, что.

— Деньги?

— Нет. Не деньги, не любовные письма…

— Вероника, — напомнила Марина, — у нас же не треп… не нужно этой драматургии. Это был тайник Валентина? Я хочу сказать… не кого-нибудь из детей?

— Валентина, — сказала Вероника медленно. — Там были принадлежащие ему вещи… ну, трусы. Это были именно его трусы, понимаешь? Три пары.

— Хм, — сказала Марина, стараясь уразуметь смысл сказанного. — Три пары трусов в тайнике. Это все?

— Нет, — сказала Вероника, — то есть кроме трусов, там ничего не было, но это не все про трусы. Дело в том, что они были не совсем обычные. У всех этих трусов… этих пар трусов…

— Ну?

— Я боюсь, — сказала Вероника и понизила голос почти до шепота. — У них были вырезаны те места, куда упираются его чресла.

— Не поняла.

— Чего здесь не понять? — разозлилась Вероника, после туалета опять вполне смелая. Она машинально поискала глазами пепельницу и, не найдя, стряхнула пепел на пол. — Ты представляешь себе трусы?

— Мужские?

— Да какая разница! — Вероника отшвырнула сигарету куда попало, раскрыла сумочку, нервно покопалась в ней, вынула карандаш для бровей и нарисовала им силуэт на бумажной салфетке. — Вот трусы. А вот так вырезано. Ножницами, должно быть.

— Хм. Извини, я плохо соображаю в рукоделии…

— Только без намеков! — обиделась Вероника. — Во время сеансов я не камеристка, а пациент.

— Какие еще намеки? Мне просто кажется, что трусы от такой операции должны развалиться.

— О Господи, — досадливо вздохнула Вероника. — Тебе показать?

— А они у тебя с собой?

— Что ты! Я же восстановила тайник, притворилась, будто ничего не обнаружила. Но я сделала модель. — С этими словами Вероника бросила карандаш во все еще раскрытую сумочку и достала оттуда бумажный пакет, покрытый черно-бело-зелеными треугольничками универмага «Английский Крой». Она положила пакет себе на колени, извлекла из него изуродованный аксессуар и развернула его перед Мариной, держа снизу и сбоку от столика и при этом беспокойно оглядываясь, как арбатская спекулянтка в прежние времена. — Вот, смотри. Специально купила такие же, чтобы было один к одному.

Марина посмотрела.

— Как видишь, они действительно распадаются, но лишь частично, — прокомментировала Вероника, с облегчением укладывая пакет назад и разрывая на части салфетку с изображением.

— Ты специально покупала и портила трусы, чтобы показать мне, как это выглядит? — изумилась Марина.

— Отнюдь, — сказала Вероника, — я делала это скорее для себя. Нет-нет, да и посмотрю на них, подумаю… Я все пытаюсь понять, зачем это. И не могу понять. Марина, мне страшно. Ты не смотрела фильм «Федора»? Старый триллер, с молодым Брандо… (Марина покачала головой отрицательно.) Одна сумасшедшая кинозвезда решила сохранить вечную молодость, заставила несчастную девушку выдавать себя за нее… В общем, герой делает обыск… открывает комод… а там…

Вероника передернула плечами.

— Там были сложены белые перчатки. Огромное количество белых перчаток. Зачем? На какой-нибудь перчаточной фабрике это было бы в порядке вещей… но дома, в комоде… и в сочетании с прочими жуткими деталями…

— Ну, и зачем они были? — полюбопытствовала Марина.

— Чтобы скрывать истинный возраст рук. Но сюжет фильма здесь не при чем… я просто хотела описать тебе характер своего страха. Мне непонятно, и я боюсь.

— М-да, — сказала Марина. — В этом смысле, пожалуй, твои две проблемы и впрямь связаны. Я установила, что фактическим зерном первой проблемы является именно страх.

И она коротко пересказала Веронике мысли, возникшие у нее в конце первого сеанса.

— Вот оно что! — сказала на это Вероника. — Теперь я многое вижу в другом свете. Но, к сожалению, моя вторая проблема не исчерпывается одним лишь страхом. Дело в том, что меня теперь тянет к нему.

— К чему — к страху? к тайнику?

— К Валику; притом здесь целый клубок ощущений. Хотела бы я, чтобы это было лишь любопытством! типа, объясни, зачем испортил три пары трусов. Нет, Марина; это гораздо глубже. Здесь и гибельная, влекущая тайна, и вина перед ней— я уже думаю о нем больше, чем о ней, веришь? да и перед ним что-то вроде вины — ведь я долгое время считала его серой, ничем не примечательной личностью. А видишь, как оно все повернулось, — грустно сказала Вероника и закурила еще одну, третью по счету.