Испанский сон
Шрифт:
— О! Вальд…
— Как ты?
— Я в порядке, а ты?
— Ты в бассейне?
— Разумеется… Вальд!
— А?
— Что-то случилось?
Вальд вздрогнул, сглотнул и кашлянул.
— Сьёкье…
— Ты меня пугаешь. Ты здоров?
— Да.
— Это самое главное.
— Я люблю тебя.
— Ты не за тем звонишь.
— Да.
— Ну?
— Сьёкье, я только что изменил тебе.
— Боже. — Медовый голосок расхохотался. — О чем ты говоришь, Вальд? Ты же нормальный взрослый мужчина, и… и… и мы пока даже не обручены…
— Мне противно. Я противен самому себе.
— Не глупи, Вальд.
— Я выгнал ее. Сразу же.
Сьёкье
— Ты одна? — спросил Вальд, уж неизвестно что надеясь услышать в ответ.
Сьёкье вздохнула.
— Чтобы разгрузить твою совесть, я бы и рада сказать тебе «нет», но я не хочу врать тебе, Вальд. Я одна. Я все еще одна.
— Слушай, — сказал Вальд. — Этот fuckin’ дом… давай я куплю его.
— Зачем? — спросила Сьёкье. — Тебе все равно не разрешат в нем жить; я узнавала правила.
— Я не буду в нем жить. Я хочу, чтобы ты уехала в Норвегию, а я приехал бы к тебе и мы бы поженились.
Сьёкье молчала.
— Ну? — крикнул Вальд.
— Вальд, — спросила Сьёкье, — ты уверен, что не хочешь разбить мне сердце?
— Сьёкье! — завопил Вальд. — Тебе нужно немедленно рвать из Америки! Ты только что сказала пошлую, голливудскую, сугубо американскую фразу. Ты сама не замечаешь, как меняешься; не знаю, смотришь ли ты телевизор, но там, видно, сам воздух ядовит.
— Может, ты и прав, — тревожно сказала Сьёкье. — Но какой тогда смысл переоформлять дом? Только платить лишние налоги все тем же американцам. Давай лучше на эти деньги построим отличный бассейн в Норвегии.
— Я тебе и так построю бассейн.
— Ты настолько богат? — удивилась Сьёкье. — Кстати… знаешь, а Сид до сих пор не появлялся.
— Я…
Вальд хотел было сказать, что не рекомендовал Сиду появляться у Сьёкье, но испугался, что она расценит это как собственнический эксцесс, еще более отвратительный в силу своей преждевременности.
— Что?
— Нет, ничего. А ты не знаешь, страус по-прежнему у Эбенизера?
— Не знаю. Узнать?
— Не надо. Так ты пойдешь за меня?
— Ты смешной. Я же тебе сама это предлагала.
— Ты предлагала нам обоим и как бы шутя.
— Ничего себе шуточки…
— Но ведь мы были знакомы всего час… а как же любовь?
— А почему ты звонишь мне, Вальд?
— Потому что люблю тебя.
— Но ведь мы были знакомы всего час.
— Черт побери, ты права. Знаешь? когда я с тобой разговариваю, я ощущаю себя полным идиотом.
— Поэтому ты так редко мне звонишь?
— Извини. Да что телефон! одно расстройство. Я хочу быть с тобой, а не только слышать твой голос. От него еще больше тоски… Но мы будем обсуждать детали?
— Какие?
— Ну, не знаю. Я, например, католик — это важно?
— Нет. Я готова перейти в католичество… разве что…
— Ну!
— Церковь будет от нас далеко.
— Подумаешь, — с облегчением сказал Вальд.
— А католики сейчас имеют право развода?
— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?
— Ну мало ли. Вдруг ты просто ослеплен любовью.
— Да, — сказал Вальд. — Я ослеплен любовью и желаю оставаться таким до конца своих дней. И хоть я в жизни не видел твоего фьорда, но заранее люблю его и хочу, чтоб меня похоронили именно там и конечно же, рядом с тобой.
Сьёкье заплакала.
— Что такое? — всполошился Вальд.
— Я не верю… такое только в сказках бывает…
— Ладно, — сказал Вальд. — Давай сделаем паузу. Я теперь буду звонить тебе каждый день.
Сьёкье рассмеялась сквозь слезы.
— Каждый день не надо; ты занятый человек. Вдруг ты как-нибудь не сможешь
и начнешь опять на себя наговаривать. То есть я буду рада тебе каждый день, но не превращай это в обязательство, ладно?— Ладно. Я могу считать, что теперь мы обручены?
— Да.
— То есть, ты моя невеста.
— Да.
— Я целую тебя.
— Вальд!
— А?
— Береги себя. Я действительно иногда смотрю телевизор… в основном новости… мне кажется, у вас в Москве очень опасно.
— Ты тоже береги себя.
— Здесь ничего не происходит. А у вас, похоже, происходит слишком много всего.
— Сьёкье, до завтра.
— До завтра, Вальд. Я…
— Ну?
— Я целую тебя.
— Ты не то хотела сказать.
— Ты прав. Я…
— Ну же, Сьёкье!
— Я буду ждать твоего звонка.
Какие сеньориты, восторженно думал молодой бармен, занимаясь ортодоксальным барменским трудом и исподтишка при этом поглядывая в сторону Марины и Вероники. Наверно, француженки: с каким вкусом одеты… Заняться бы с ними… по-французски… Какая грудь у молоденькой! Да и старшенькая хоть куда, !vaya, vaya! Прежде бы он не раздумывал… Подошел бы, поднес каждой по гвоздике, встал бы красиво, как Антонио Бандерас… пригласил бы на вечер… за счет заведения… А вечером — танцы, темнота и огни… они пьяны и веселы, и он ведет их гулять, ведет на пляж, и обнимает их за плечи, сразу обеих, и молоденькая говорит: «!Je t’aime, Manolito!», и старшенькая говорит: «!Je t’aime tambien!» И он доказывает им свою любовь… сразу обеим… Сейчас так не будет. Не те туристки, не та Испания… да и он, Манолито, нынче женатый мужчина: столько знакомых развелось… и непременно увидит кто-нибудь, скажет Хосефе… !Joder!
Две дамы тихо сидели за угловым столиком. Старшенькая была грустна. Какая жалость! Младшенькая была как будто веселей, но только как будто; серьезные проблемы — слишком серьезные для красивых женщин — витали в воздухе за этим столиком и были видны невооруженным глазом Манолито.
— Это продолжается, — сказала Вероника. — Несмотря ни на что… ни на все события…
Ну ясно, подумала Марина. Это страх.
— Но я все-таки постаралась бы выкарабкаться из этого сама; я сказала тебе только из объективности, для сведения. Если ты не возражаешь, лучше бы мы сегодня занялись другой проблемой, еще более свежей… тем более, что я чувствую непостижимую связь обеих проблем. Кто знает — может, минус на минус в итоге даст плюс?
— Может, — согласилась Марина. — Говори.
— Даже не знаю, как начать, — сказала Вероника и достала из сумочки носовой платок. — Это связано с моим мужем… а ты ведь не в курсе моих семейных дел.
— Так расскажи.
— Очень долго.
— Постарайся сконцентрироваться на самом существенном… разумеется, с твоей точки зрения.
Вероника слабо улыбнулась.
— Давай попробуем, — сказала она, — но тогда…
— Рижский бальзам? Ты думаешь, у них есть?..
— Н-нет, — Вероника поколебалась. — Бармен! Джин «Гордон»… двойной, пор фавор, и немножко тоника.