Исполин над бездной
Шрифт:
3
Бешеное июльское солнце хлещет нестерпимым зноем по древней Сардуне, столице великой Гирляндии... Воздух насыщен запахом бани, парфюмерной лавки, пыли. Дышать решительно нечем. Возгласы восторга сливаются с неумолчным щелканьем фотокамер и шарканьем многочисленных ног по раскаленным плитам дворцовой площади... Из стороны в сторону снуют туристы. Мелькают вперемешку белые панамы, темные очки, красные потные шеи... В этой многолюдной сутолоке, в этой возбужденной толпе, охваченной общей страстью глазеть и ахать, заметно выделяется одинокая низкорослая фигурка пожилого, сухощавого туриста в соломенной шляпе, с кожаным чемоданом в руке. Словно вьюн стаю неуклюжих карасей, рассекает он гущу очкастых, ошалелых от жары туристов, следуя каким-то своим, строго определенным маршрутом. Наступая дамам на ноги, он не извиняется и даже не оборачивается на возгласы справедливого возмущения. Лишь набежав по пути на служителя Гроссерии, какого-нибудь дородного монаха в желтой сутане с широким зеленым поясом, человек с чемоданом задерживается перед ним на несколько секунд и конфиденциально, вполголоса, задает ему короткий вопрос. Монах вздрагивает, быстро обшаривает незнакомца пронзительными глазами, словно стараясь запечатлеть его в памяти, но затем дает ему все же удовлетворительный ответ. Небрежно козырнув сутане одним пальцем, соломенная шляпа устремляется дальше через бесконечные многоязычные толпы. Перед входом во дворец самого гросса сардунского человек останавливается, ставит свой чемодан на горячие каменные плиты и испытующе смотрит на двух исполинов часовых, облаченных в маскарадные воинские доспехи. Часовые не замечают любопытного пигмея. Да им и не полагается замечать - они просто живая бутафория. Их тупые остекленевшие глаза устремлены в пустоту и не выражают ничего, кроме полной покорности. По темным лицам стекают из-под меховых шапок струйки горячего пота. Заложив руки за спину, делец в соломенной шляпе обходит со всех сторон одного часового, оглядывает его, сильно запрокинув голову, и затем направляется к другому, которого тоже внимательно оглядывает. Потом возвращается обратно к первому, по-видимому найдя его более подходящим, и, решительно отставив ножку в узконосом башмаке, кричит, словно на колокольню: - Эгей! Привет тебе, доблестный воин! Великий гросс у себя?! У часового чуть-чуть дрогнуло веко, но он продолжает оставаться неподвижен, глух и нем. - Я спрашиваю, ведеор Брискаль, именуемый Неповторимым, он же сын божий, он же первосвященник гирляндский, он же гросс великий и прочая и прочая, принимает сегодня?!
– сразу раздражаясь, повторяет свой вопрос пришелец и пронизывает часового холодным злым взглядом. Однако и на сей раз он не получает никакого ответа. Проворчав что-то вроде "болваны безмозглые!", человек в шляпе подхватывает свой чемодан и смело входит во дворец гросса. Часовые не пытаются его задерживать. Очевидно, они поставлены здесь не для этого. В огромном прохладном вестибюле, с высоким лепным потолком, пришельца тотчас же окружает целая дюжина разноцветных сутан. Они с подозрением косятся на чемодан, но в общем ведут себя сдержанно и вполне тактично. Один из них, видимо главный привратник, солидный мужчина в синем облачении, изображает на лице леденящую усмешку и обращается к соломенной шляпе с вопросом: - Вы случайно сюда зашли, ведеор, или вы знаете, где находитесь, и имеете особую надобность? Если вы пришли с намерением, то извольте сказать, что вам угодно! - Я Куркис Браск, глава фирмы "Куркис Браск и компания", приборостроительные заводы в Марабране. Мне нужно срочно видеть сына божьего ведеора Брискаля Неповторимого, великого гросса сардунского... По делу!
– сухо, отрывисто заявляет посетитель и, сняв шляпу, принимается ею обмахиваться, словно веером. Улыбка на лице главного привратника мгновенно меняется, теплеет, становится угодливой, почти подобострастной. Он рассыпается в слащавых любезностях. О-о, Куркис Браск! Достопочтеннейший ведеор Куркис Браск! Ну как же! Кто же в Гроссерии и во всей стране не знает Куркиса Браска, одного из крупнейших фабрикантов Юга, одного из богатейших людей благословенной Гирляндии! Для столь достойного и уважаемого мужа все двери Гроссерии открыты настежь! Здесь помнят, как ведеор Браск наполнил золотом казну его святости!.. Но, быть может, ведеор Браск будет все же столь добр и любезен и скажет про свою необыкновенную надобность?! Его святость сын божий, да продлятся дни его на веки веков, ашем табар, безмерно обременен заботами и на прием к нему попасть очень трудно! Главный привратник вежлив до умопомрачения. Лица других монахов так и расплываются. Но Куркис Браск становится от этого лишь еще более сухим и официальным. Он довольно бесцеремонно прерывает главного привратника: - Дело большое, ведеор монах! Всемирное предприятие во славу бога единого! Укрепление святой гирляндской общины на всех континентах, сколько их ни есть на Земле! Полный разгром еретиков и безбожников! Дело абсолютно верное! Так и доложите великому гроссу! - Да продлятся дни его... - Да продлятся, ашем табар! Довольно юлить! Ступайте и доложите! Куркис Браск не привык ждать! Из жирных грудей монахов вырывается стон. На их лицах неподдельный восторг. Главный привратник начинает положительно истекать елеем: - Ну конечно же, дорогой, достопочтеннейший ведеор Браск!.. Такое великое богоугодное дело!.. Извольте следовать за мной, ведеор Браск!..
4
Его беспорочество протер Мельгерикс не поднялся навстречу гостю из Марабраны. Над массивным письменным столом, стоящим в центре просторного, роскошно убранного кабинета, лишь взметнулся рукав белоснежной мантии, и узкая холеная рука царственным жестом указала на кресло... Доклад грема-привратника не произвел должного впечатления на многоопытного и просвещенного протера. Если он все же принял гостя, то единственно потому, что уж слишком это заметная фигура среди всех провинциальных толстосумов Юга. Но Куркис Браск, не имея ни малейшего опыта по части высочайших аудиенций, обладает зато неисчерпаемым запасом самоуверенности и нахальства. Он развязно вбегает в кабинет, ставит свой пыльный чемодан на ковер возле кресла, располагается без малейшего стеснения и, выхватив из кармана сигарету, отрывисто спрашивает: - Курить у вас разрешается? Протер благосклонно
– разочарованно щурится гость. Это уж слишком! - Нет, ведеор Браск, я не митрарх, я протер!
– с превеликим достоинством изрекает Мельгерикс и для большей убедительности картинно взмахивает белыми рукавами. - Все в порядке!
– оживляется гость.
– Протер это хорошо! Вы не обижайтесь на меня, ваше беспорочество, что я не сразу опознал вас. По совести говоря, я плохо разбираюсь в духовных званиях и чинах. За делами света не вижу! Некогда даже сходить в божий храм, чтоб грехи замолить. А грехов много накопилось! Ха-ха-ха!
– и довольный своей шуткой, гость заливается сухим трескучим смехом. - Я вас слушаю, ведеор Браск, - холодно говорит его беспорочество, поджав губы. Он смотрит теперь на гостя с открытой неприязнью и думает: "Экий же он неотесанный провинциальный мужлан, прости меня, боже единый!" А Куркис Браск перекинул ногу на ногу, помахал сигарой, уронил пепел на ковер и заговорил с самым невозмутимым спокойствием: - Дело у меня, ваше беспорочество, особо тонкого свойства. Я, как вам, наверное, доложили, промышленник. Может, слыхали - "Куркис Браск и компания"? - Слыхал, ведеор Браск, фирма известная. Производство скалдов и тому подобное... - Скалды? Скалды не в счет! А впрочем, приятно слышать о вашей осведомленности. Но не будем отвлекаться! Перехожу к главному. У меня на заводе, ваше беспорочество, работает один инженер. Страшно талантливая бестия, но в коммерции сущий профан! Ну так вот, этот мой доморощенный гений изобрел недавно чудесный прибор, то есть, скажу вам прямо, штуковину абсолютно потрясающую. Я приобрел у него патент, приказал построить модель, испытал - замечательно! Грандиозно! Прибор называется материализатор мысли, модель, двести двадцать вторая, или же сокращенно ММ-222. Работает на сухих батареях, но можно подключать и к сети. Материализатор мысли! Вы чувствуете, ваше беспорочество, чем тут пахнет?! - Где? Чем?.. - Я говорю, вам понятно, какие тут открываются перспективы? - Простите, ведеор Браск, но я действительно не совсем понимаю вас. Короче говоря, какое отношение имеет названный вами прибор, этот самый эмэм, к Гроссерии и к гирляндской религиозной общине?
– сухо замечает протер, начиная терять терпение. - Прямое, ваше беспорочество, самое прямое!
– восклицает Куркис Браск и, сорвавшись с кресла, принимается бегать по ковру, бросая резкие отрывистые фразы: - Пророки! Чудотворцы! Исцеляющие мощи! Кликуши там всякие и обновляющиеся письмена! Все чепуха, ваше беспорочество! Пережитки прошлого! Средневековье! Алхимия! Магия! Примитив!.. Стыдно! Прибор ММ-222 - вот это достижение! Вы думаете - фокусы? Ничуть не бывало! Этот прибор производит любое чудо с гарантией полной реальности! Это вам не книжные мифы, не фокусы шарлатанов-гипнотизеров, не механические подделки на проволочках, а чудеса настоящие, добротные, без малейшего подвоха!.. Что? Хотите манну небесную? Пожалуйста! В любом количестве! Прямо с неба! Хотите воду превратить в вино? Ха! Воду! Кустарщина! Мы и без воды обойдемся! Вино из ничего! Из пустоты! Из одной идеи! Из коллективной молитвы! Настоящее вино, черт побери! Любой марки и выдержки!.. Ну теперь поняли? Модель при мне, ваше беспорочество. Вот в этом чемодане. Испытывать можно хоть сейчас! Секретарь его святости медленно поднимается над столом. Всю его спесь как рукой сняло. Он взволнован, он необычайно взволнован! Нет, нет, такого еще никто не предлагал святой Гроссерии! Это вам не Материон и не скалды! Это... это такое, что может затмить и Вар-Доспига и всех наследников профессора Нотгорна! С минуту Мельгерикс смотрит на марабранского фабриканта, как на выходца с того света. Затем, облизнув пересохшие тонкие губы, хрипло произносит: - Я надеюсь, вы... вы не шутите, ведеор Браск?.. Это было бы непростительно... - Что вы, ваше беспорочество! Какие же тут могут быть шутки? Да и похож ли я на шутника?! О, нет, я деловой человек! У меня есть, конечно, и своя особая цель, свой, так сказать, особый замысел, но он, клянусь вам, невинен и нисколько не противоречит вашим высоким принципам. Даже напротив! Для вас же я буду выполнять любые заказы по производству высокосортных чудес. Кстати, ваше беспорочество, я гарантирую полную секретность заказов!.. В глазах протера-секретаря вспыхнули хищные огоньки. Охваченный сильнейшим возбуждением, он лихорадочно потирает руки и следит за бегающим по ковру фабрикантом, словно кот за жирной мышью. Наконец Куркис Браск останавливается перед столом и обращается к нему. - Что же вы скажете, ваше беспорочество?! Изящная эспаньолка быстро взлетает вверх и тут же снова опускается вниз: - Хорошо, ведеор Браск, очень хорошо. Вы меня убедили. Ваше предложение не лишено некоторого интереса. Я думаю, его святость Брискаль Неповторимый согласится уделить вам высочайшую аудиенцию. Соблаговолите немного подождать. Я доложу о вас!.. Белоснежная мантия стремительно проносится мимо самодовольного Куркиса Браска и исчезает за высокой резной дверью...
5
Седобровый старичок с пергаментным лицом сидит в вольтеровском кресле и зябко кутается в меховую мантию. За стенами дворца пылает знойный летний день, а ему холодно и грустно. Тощие ноги в отороченных соболем туфлях протянуты к пылающему камину. - Приложитесь к мантии сына божьего!
– шепчет Мельгерикс на ухо Куркису Браску. Но скверно воспитанный фабрикант только дергает плечом и огрызается вполголоса: - Давайте без церемоний! Я этого не люблю... Сесть ему здесь почему-то не предложили. Раздосадованный, удрученный жарой, он стоит и почти враждебно смотрит на грустного старичка. Гросс медленно глянул на пришельца, отвернулся и, уставившись в огонь камина, заговорил слабым, надтреснутым голосом: - Нам доложили о вашем... эм... эм... о вашем предложении, сын мой. Вы тот самый Куркис Браск из Марабраны, который изготовлял автоматы скалды? - Так точно, ваша святость! Я и есть тот самый Куркис Браск, глава фирмы "Куркис Браск и компания", производство приборов точной механики в Марабране!
– бодро заявляет ведеор Браск. - Вы можете объяснить нам принцип действия вашего прибора, сын мой? вяло, словно через силу, спрашивает Брискаль Неповторимый. - Так точно... то есть никак нет... Но принцип работы не имеет значения, ваша честь, то есть ваша святость. Тут, с вашего разрешения, главное результаты!
– отвечает фабрикант с некоторым замешательством. - Нам важно знать, сын мой, - тянет старичок, - заключается ли в вашем аппарате божественный промысел. Если да, мы примем его. Но если мы увидим в нем происки безбожных изобретателей, которые и без того немало досаждают нам в последнее время, мы со всей решительностью отвергнем его и предадим проклятию. Извольте поэтому рассказать про ваш прибор подробно и обстоятельно. Переступив с ноги на ногу и передернув плечами, Куркис Браск взволнованно почесал переносицу... Проклятая жара! В голове все перемешалось, словно ее кто-нибудь взболтал... Но надо взять себя в руки и спасать дело! - Хорошо, ваша святость, - заговорил он слегка охрипшим голосом.
– Ваше желание для меня священно. Я попытаюсь его исполнить... Ну-с, итак, я расскажу вам все, что знаю... Вам, наверное, известно, ваша святость, что в голове у человека находится орган, именуемый мозгом!.. Брискаль Неповторимый удивленно вскинул брови и посмотрел на Куркиса Браска с таким пренебрежением, что тот совсем смешался и затараторил от смущения, как пулемет: - Простите, о простите! Я неточно выразился! Конечно же, вам известно про мозг! Так вот, значит, мозг... В мозгу этом, ваша святость, а точнее в его серой коре, проделывают сложную работу миллиарды микроскопических клеток нейроны там и разные прочие. Всех не помню. Среди них самые замечательные открыты недавно нашим гирляндским гением науки, всемирно известным и прославленным... этим... как его... профессором... э-э-э... - Профессором Нотгорном!
– шепотом подсказывает Мельгерикс. - Да, да, Нотгорном! Конечно! Как же это я... Профессор Нотгорн из Ланка! Он назвал их ментогенами, эти клетки мозга... Ну-с, так вот, ваша святость, с вашего разрешения, я позволю заявить, что это абсолютно замечательные клетки!.. - Знаю! Дальше!
– ворчит гросс, начиная терять терпение. - Я знаю, что вы знаете, ваша святость!
– торопится Куркис Браск.
– Но вы, смею вас заверить, знаете не все? Ведь тут что получается! Эти ментогены работают, то есть человек думает, вспоминает. И вот в результате этой работы получается абсолютно материальный продукт - энергетическое поле. Оно еще до конца не исследовано. Изобретатель прибора ММ-222 назвал его ментогенным полем. Это не мысль, ваша святость, а скорее энергия мысли, с идеально точными импульсами первичной информации... Надеюсь, вам понятно, ваша святость? - Понятно, сын мой. Продолжайте. - Слушаюсь, ваша святость!.. Так вот. Ментогенное поле обладает многими интересными данными. Но из всех его разнообразных свойств нас должно интересовать только одно. Я имею в виду, ваша святость, тот замечательный факт, что в своем эпицентре ментогенное поле обладает сильнейшим тяготением к выбросу конкретных форм. При этом, ваша святость, следует особо отметить, что выброс, или выпад, конкретных форм происходит в строгом соответствии с информацией, никогда не дается в искаженном виде и использует девяносто девять процентов энергии поля. Само собой разумеется, ваша святость, что этот замечательный процесс сопровождается не только переходом энергетического состояния материи в атомное и молекулярное, но одновременно и концентрацией химических элементов, распыленных в атмосфере... - Концентрацией? Поясните!
– буркнул старичок. - С удовольствием, ваша святость... В обычной практике, ваша святость, как вам безусловно известно, материализация мысли проходит через сложные стадии различных превращений и сопровождается неэкономным расходом энергии. При этом коэффициент использования ментогенного поля ничтожно мал, а сама материализация, как правило, дается в искаженном виде. С вашего разрешения, ваша святость, я уточню это положение на примере. Возьмем обыкновенный предмет домашнего обихода - кресло. Мы все отлично представляем себе, что это такое, и знаем приблизительно, как оно изготовляется. Но мы не знаем главного, ваша святость! Мы не знаем или, во всяком случае, не придаем значения тому факту, что задуманное, запланированное в мыслях кресло всегда неизмеримо совершеннее уже изготовленного при помощи инструментов. Кроме того, нужно учесть, что для изготовления кресла требуется материал, инструменты да и настоящий мастер-специалист. И вот представьте себе, что все это отсутствует в той материализации или, вернее, конкретизации, которую вызывает мой замечательный прибор ММ-222. Здесь, ваша святость, устранены все посторонние компоненты. В производственной цепи остались только самые необходимые звенья: человеческий мозг - ментогенное поле - конкретная форма. Информация об идеально задуманном кресле идет в ментогенное поле. Это поле подвергается обработке и в результате выбрасывает готовое кресло, точно отвечающее задуманному образцу. Но ведь кресло вещественно, ваша святость? А одной только энергии ментогенного поля недостаточно, чтобы дать в нужном количестве любое вещество! Отсюда и возникает необходимость сконцентрировать химические элементы, распыленные в атмосфере. Под действием каких сил эта концентрация происходит, я не знаю. Но это не важно. Важно то, что она происходит всегда и безотказно... Думаю, о концентрации достаточно, ваша святость, и вы позволите мне излагать дальше? - Да, да, излагайте, только покороче! - Слушаюсь. Итак, мы остановились на выбросе конкретных форм. Здесь необходимо отметить, что выбор конкретных форм никогда сам собой не происходит. Во всяком случае, никто ничего подобного не наблюдал. Этот процесс нуждается в возбудителе. Правда, ему достаточно совершенно ничтожного толчка! Но тем не менее без него ментогенное поле всегда рассеивается. Теперь ваша святость, остается сказать, что необходимый возбудитель выброса конкретных форм как раз и дается моим аппаратом ММ-222. Аппарат настраивается с помощью магнитного глазка на эпицентр ментогенного поля и посылает туда ничтожно слабую, но направленную волну этого... как его... не могу припомнить... Ну, скажем, мезонного поля! Под действием этой мезонной волны, или, вернее, луча, равновесие в эпицентре ментогенного поля нарушается и происходит бурный выброс конкретных форм... Как видите, ваша святость, здесь нет ничего, что можно было бы отнести к проискам ученых-безбожников. Все основано на простых законах взаимодействия различных состояний материи, вложенных весьма предусмотрительно в природу самим повелителем вселенной, богом нашим единым... Его святость Брискаль Неповторимый выслушал до конца объяснения гостя, но, по-видимому, остался ими очень недоволен. Пожевав дряблыми бескровными губами, он глянул на Куркиса Браска весьма неодобрительно и сухо проговорил: - Так, так... Должен вам сказать, сын мой, что я уже имел несчастье сталкиваться с проблемой ментогенов... Мне неприятно вспоминать об этом... Ну а что же вы, собственно, предлагаете? Производство дешевых кресел? - Что вы, ваша святость!
– вскричал Куркис Браск.
– Я предлагаю производство чудес, ваша святость! Высокосортных, любой категории и любого масштаба! Наступило молчание. Брискаль Неповторимый ежится, зябнет и пристально смотрит в камин, словно советуется с огненными саламандрами. К ним же и обращается он с осторожным вопросом. - Можно увидеть модель аппарата в действии, сын мой? - Так точно, ваша святость! Весь и немедленно к вашим услугам!
– радостно кричит Куркис Браск. - Что для этого нужно? - Насыщенное ментогенное поле, ваша святость, с абсолютно точной информацией. Для модели вполне достаточно двадцати человек! Гросс еще минуты две советуется с огнем в камине. Потом шевелит седыми бровями и оборачивается к своему секретарю. Мельгерикс предупредительно склоняется перед креслом сына божьего. - Сделаешь так, беспорочнейший, - говорит гросс.
– Проводишь уважаемого ведеора Браска в конференц-зал святейшего собрания. Пусть он приготовит там все необходимое, а ты тем временем созовешь всех находящихся поблизости беспорочных протеров нашей Гроссерии. Как ты слышал, их должно быть не менее двадцати. Кроме того, направь курьера к моему главному научному консультанту профессору Вар-Доспигу. Я хочу, чтобы он посмотрел на испытание модели и высказал о ней свое мнение. А мне вели подать облачение для больших выходов - на демонстрации прибора эмэм мы будем присутствовать лично!..
6
Доктор Канир с самого утра находился в состоянии беспокойства и смутной тревоги. Он ждал обещанных шефом "грандиозных событий", и сердце его заранее замирало от страха. Во время завтрака, на котором присутствовала Арса, Канир не осмелился заговорить с шефом на тему о загадочном эксперименте. А сам Вар-Доспиг держал себя как ни в чем не бывало, ел с отменным аппетитом и старался шутками расшевелить свою печальную дочь. Но та отмалчивалась и почти не прикасалась к еде. К концу завтрака в столовую вошел служка с серебряным подносом в руке. На подносе лежал синий запечатанный конверт. - Началось!
– глухо пробормотал Вар-Доспиг, сразу став серьезным, и даже привстал навстречу служке. Канир побледнел и выронил вилку. Но служка подошел не к профессору, а к Арсе. - Вам письмо, ведрис Арцисса!
– сказал он, поклонившись. Арса вздрогнула от неожиданности, секунду помедлила, глядя на письмо расширенными глазами, потом схватила его, прочитала обратный адрес и вдруг вся покрылась румянцем. Вар-Доспиг и Канир смотрели на нее с недоумением и растерянностью. Служка, еще раз отвесив поклон, бесшумно удалился. - Это в самом деле тебе, дитя мое?
– с нескрываемым раздражением обратился профессор к дочери. Арса молча кивнула и дрожащими руками разрезала конверт. - От кого это?
– снова спросил Вар-Доспиг. Но ответа не получил. Арса читала письмо, и лицо ее все больше и больше озарялось радостью. Но дочитав, она вдруг разрыдалась и, выскочив из-за стола, убежала к себе наверх. - Что бы это значило?
– профессор озадаченно посмотрел на своего ассистента. Тот пожал плечами. - Судя по реакции ведрис Арциссы на это письмо, я бы сказал, что оно от Рэстиса Шорднэма. - Неужели у них это настолько серьезно? - К сожалению, да. Серьезнее, наверное, не бывает... - Ну ладно!
– отрезал Вар-Доспиг и отшвырнул салфетку.
– Этим я займусь позже. Теперь мне некогда... Пойдемте, доктор, в лабораторию и закончим сборку генератора! До самого полудня Вар-Доспиг и Канир не выходили из подземелья. Время за работой бежало незаметно. Тревоги ассистента, увлекшегося сборкой диковинной машины, несколько улеглись. Когда последняя деталь была подогнана на место, Вар-Доспиг и Канир поднялись на лифте в кабинет, ненадолго разошлись в ванные комнаты, чтобы привести себя в порядок, а затем снова сошлись у входа в гостиную. Здесь их уже поджидал служка. - Прибыл курьер от его святости, ведеор профессор!
– доложил он, как только Вар-Доспиг появился в дверях. - Проси!
– крикнул профессор. Не успели они сесть, в кресла, как в гостиную вошел дородный монах с пакетом в руке. Произнеся положенное приветствие, он поцеловал пакет и обеими руками поднес его Вар-Доспигу. - От его святости великого гросса сардунского, да продлятся дни его на веки веков! Ашем табар! - Ашем табар!
– ответил Вар-Доспиг и, поспешно схватив конверт, вскрыл его, забыв предварительно поцеловать. Монах огорченно вздохнул и отошел в сторону. Вынув из конверта письмо, профессор убедился, что его и не следовало целовать - оно было подписано не гроссом, а протером Мельгериксом. - Надо быть внимательней, любезнейший! Это от его беспорочества протера-секретаря, а не от его святости!
– наставительно сказал профессор монаху и, перекинув ногу на ногу, принялся читать послание. В письме было лишь несколько строк: "Главному научному консультанту, ведеору профессору Пигрофу Вар-Доспигу. Досточтимый ведеор профессор! Его святость сын божий Брискаль Неповторимый, да продлятся дни его на веки веков - ашем табар!
– предлагает вам немедленно по получении сего явиться в конференц-зал святейшего собрания, где должно состояться секретное испытание прибора особого назначения, привезенного из Марабраны. Ваше присутствие крайне необходимо. Ручаясь за подлинность, свидетельствует вам свое неизменное почтение протер-секретарь Мельгерикс". Дочитав, профессор сложил письмо и обратился к монаху: - Передай его беспорочеству, любезнейший, что я принял его послание к сведению и что устрою все, как нужно. Ясно? - Ясно, ведеор профессор. Монах поклонился и вышел. Как только шаги его затихли в холле, профессор сказал Каниру: - Началось, дорогой доктор! Теперь будьте готовы ко всему! - Что мне делать, ведеор профессор?
– чуть внятно пролепетал Канир. - А вот это я и хочу вам сказать. Прежде всего возьмите себя в руки и не смотрите на меня, как кролик на удава! А дальше так. Сейчас вы оденетесь в парадную форму и отправитесь в конференц-зал святейшего собрания. Доложитесь протеру Мельгериксу и скажете ему, что профессор Вар-Доспиг с прибором знаком и категорически его отвергает... - С каким прибором, ведеор профессор?! - С прибором ММ-222. Там будет его демонстрировать сам Куркис Браск, богатейший человек Юга. Главное, передайте Мельгериксу, что я с этим прибором знаком и категорически его отвергаю. - А если спросят почему? - Скажите, что из соображений нравственного порядка. После этого, доктор, можете выполнить любое распоряжение его святости. Делу это не повредит. Вам ясно? - Не все, ведеор профессор... Но я сделаю, как вы приказываете...
7
Конференц-зал святейшего собрания своим убранством и размерами напоминал центральный зал храма бога единого. Такие же тут были ряды уходящих ввысь колонн, такие же синие с серебром знамена, такие же гигантские, в темных рамах полотна, испещренные загадочными священными символами, и ко всему этому в нем царила такая же удручающая атмосфера мистического мрака и холодной отрешенности. Куркису Браску отвели место в самом центре зала. Здесь для него расчистили широкий круг и поставили на вытоптанном ковре крепкий треножник с резной столешницей. Пока фабрикант чудес сосредоточенно копался в деталях своей модели, собирал ее и устанавливал на столешнице, в зал по одному и попарно сходились срочно вызванные протеры. В основном это были почтенные старцы, закаленные в бесконечно сложных схватках и интригах закулисной жизни Гроссерии. Не зная причины экстренного созыва, протеры настороженно косились на бойкого промышленника, сплетались в небольшие группки, вполголоса переговаривались в темных нишах огромного зала. Всего на призыв сына божьего откликнулось двадцать три протера, остальные оказались в отлучке или на всякий случай объявили себя больными. Когда приток протеров прекратился, из-за тяжелой портьеры, скрывавшей огромный проем главного входа, высунулась бледная физиономия доктора Канира. Убедившись, что не опоздал, он проскользнул внутрь и скромно остановился близ входа. На нем была парадная форма младшего научного консультанта его святости, но вид его от этого не стал менее убогим и жалким. Последним в конференц-зал пришествовал сам сардунский гросс в сопровождении протера-секретаря. При появлении гросса все протеры склонились в глубоком поясном поклоне. Когда он проходил мимо прижавшегося к стенке доктора Канира, тот тоже склонился чуть ли не до земли, но тут же выпрямился за спиной гросса и тронул за рукав протера Мельгерикса, который шел в двух шагах позади сына божьего. Протер удивленно вскинул брови, поотстал от своего блистательного шефа и шепотом спросил у Канира: - Почему вы, ведеор доктор? Почему не сам профессор? Приблизив лицо к уху его беспорочества, Канир принялся что-то быстро ему нашептывать. Протер выслушал его до конца и сказал: - Хорошо, оставайтесь тут. Я доложу его святости о странном поведении профессора Вар-Доспига! Быстро настигнув своего шефа, Мельгерикс помог ему взойти на золотой престол под голубым бархатным балдахином. Как только гросс уселся, протер-секретарь поднялся к нему на одну ступеньку и, делая вид, что оправляет складки святейшей мантии, проговорил вполголоса: - Ваша святость, профессор Вар-Доспиг отказался прийти на ваш призыв. Он прислал вместо себя доктора Канира. - Он нездоров?
– спросил сын божий. - Нет, ваша святость, он совершенно здоров, но он просил передать, что знает прибор ММ-222, считает его безнравственным и категорически не советует вашей святости вступать в переговоры с ведеором Браском. Сын божий нахмурился. - Позовите сюда Канира! Мельгерикс сделал знак, и доктор Канир поспешно подбежал к престолу. Опустившись на колени, он с мольбой глянул на сына божьего. - Профессор Вар-Доспиг знает прибор ММ-222, сын мой? - Да, ваша святость. Он сказал, что знает... - И не рекомендует его? - Не рекомендует, ваша святость, категорически не рекомендует и отвергает. - Почему? - Из соображений нравственного порядка, ваша святость... - Наглец! Он смеет учить меня нравственности?!.. А вы, доктор Канир, что судите об этом приборе? - Как вашей святости будет угодно... Я выполню любое желание вашей святости. Но я всего лишь скромный биолог, я не разбираюсь в механических приборах... - Разберетесь. Я приказываю вам остаться и быть от меня по левую руку! - Слушаюсь, ваша святость! Канир отошел на левую сторону престола и замер в неподвижности. Гросс три раза стукнул жезлом о ступеньку. В наступившей тишине раздался дребезжащий старческий голос, произносивший короткую молитву о ниспослании милости. Заключительный "ашем табар", как эхом, повторился нестройным хором протеров.. Потом по знаку гросса вперед выступил протер Мельгерикс. Вскинув вверх свою остроконечную бородку, он огласил причину экстренного созыва протеров Гроссерии. Он заявил с предельной лаконичностью, что возникла необходимость осуществить один очень важный для будущего Гроссерии научный эксперимент. Подчеркнув строжайшую секретность этого эксперимента, протер с достоинством умолк, поклонился престолу и отошел на его правую сторону. Тогда слово взял сам гросс сардунский: - Слуги мои любимые, слуги верные и беспорочные! К вам обращаюсь я в эту решительную минуту. Откройте сердца свои и разум свой божественному глаголу!.. Трудные времена переживает святейшая община великой Гирляндии. Волна ужасного атеизма и возмутительной ереси проходит над миром и сотрясает вековую цитадель нашей истинной веры в бога единого! Но наш заступник все видит и все знает и со своих недоступных высот посылает нам свое благословение для предстоящей битвы за души человеческие. Он здесь, он с нами, наш отец милосерднейший, и он поможет нам одолеть всех противников... Благочестивые и беспорочные протеры! Сегодня с помощью бога единого мы сделаем первый шаг к решающей битве. Нами приглашен гениальный ученый и владелец заводов, верный сын нашего великого гирляндского народа, ведеор Куркис Браск из Марабраны. Перст всевышнего указал на него, чтобы он стал орудием спасения человечества, орудием небывалого возвеличения нашей святейшей общины и Гроссерии. Сейчас ведеор Браск проделает во славу бога единого очень важный научный эксперимент. Вы же, слуги мои беспорочные, призваны мною помочь ему всеми силами своего просвещенного разума и чистотою своих сокровенных помыслов. Сосредоточьтесь же в душах своих и с наибольшим усилием думайте о своем самом сокровенном желании. Если эксперимент ведеора Браска удастся, наш отец ниспошлет на вас благодать и осуществит ваши желания!.. После этого, немного помолчав и отдышавшись, Брискаль Неповторимый обратился к Куркису Браску: - Вы готовы, сын мой? - Так точно, ваша святость, готов!
– бойко ответил фабрикант. Гросс поднял витой жезл и ударил им о ступень престола: - Начинайте же думать, беспорочные протеры, и да поможет вам бог единый! Ашем табар! - Ашем табар!
– прогудели протеры и, потупившись, выразили на лицах глубочайшую сосредоточенность. Куркис Браск пожал плечами и проворчал: - Напутал сын божий, не дал точного задания... Ну да ладно, посмотрим, что из этого получится... С этими словами он решительно включил материализатор мысли.
8
Первые признаки материализации заметил доктор Канир. Он стоял возле престола сына божьего и от нечего делать шарил глазами по всему пространству огромного зала. Увидев нечто странное и необычайное, он торопливо дернул гросса за краешек мантии и молча указал ему вверх, к темному сводчатому потолку. Брискаль Неповторимый вскинул голову, и глаза его расширились от безотчетного ужаса. Высоко, под самым расписным куполом, как раз между раскинутыми для благословения руками небесного самодержца, бога единого, восседающего на облаке, колыхалось другое облако - только не нарисованное, а самое настоящее. Оно - это настоящее облако - горело мягким розовым светом, исходящим изнутри, дрожало, переливалось, как живое, и с каждой секундой заметно увеличивалось в своем объеме. - Помилуй, отче! Помилуй, отче! Помилуй, отче! Ашем табар!
– испуганно пробормотал гросс и торопливо сделал жезлом какие-то таинственные ритуальные знаки. Мельгерикс заметил смятение сына божьего, глянул вверх, побледнел и тоже принялся вполголоса бормотать молитвы. Что касается протеров в зале, они не замечали пока ни облака над головой, ни тихой паники возле престола. Выполняя высочайшее повеление, они добросовестно продолжали думать. Треск в модели усилился. Облако разбухло и постепенно заполнило собой весь купол. Внезапно между ним и моделью вспыхнул тонкий, как вязальная игла, зеленый луч. Магнитное око уловителя разгорелось багровым угольком. И тогда Куркис Браск взволнованно вскинул руки, отпрянув от модели, заорал во весь голос: - Внимание! Осторожно! Все прячьтесь! Начинается выброс конкретных форм! Берегите головы!!! Протеры тотчас же стряхнули с себя оцепенение и все разом, как по команде, глянули вверх. Пораженные невиданным зрелищем, они на несколько секунд замерли на местах, но тут же, спохватившись, испуганно бросились к стенам зала, где скрылись за синими знаменами и в многочисленных нишах. В это время облако в куполе, словно подожженное зеленым лучом, разгорается ослепительным пламенем, и из него вываливается несколько тяжелых темных предметов. Они с грохотом падают вниз, на то место, где только что стояли протеры в белоснежных сутанах, и от удара разваливаются на куски. Изумленные, пораженные протеры молча смотрят на них из своих укрытий. Вслед за этими предметами, в которых даже по обломкам нетрудно узнать великолепные саркофаги, предназначенные для первосвященников, из облака вылетают куски сверкающих тканей. Это облачения гроссов для торжественных выходов. Они плотным слоем ложатся на разбитые саркофаги. Но это, по-видимому, не все. Облако еще горит, еще переливается. За гроссовскими мантиями из него вываливается целая дюжина золотых тиар и сверкающих каменьями витых жезлов. Под конец облако прорывается густым дождем золотых монет и, иссякнув окончательно, гаснет и исчезает... Довольный удачным экспериментом, Куркис Браск выключил модель и принялся с жадностью рассматривать груды сокровищ у своих ног. - Молодцы протеры! Правильно обделывают дело!
– пробормотал он про себя и как ни в чем не бывало взялся за разборку аппарата. Тем временем, оправившись от испуга, беспорочные вельможи гирляндской религиозной общины один за другим выбрались из своих укрытий. На их перекошенных лицах смешались алчность, страх, недоумение... Потрясенный, возмущенный и разгневанный гросс подозвал к
9
Переговоры велись все в том же до невозможности натопленном кабинете гросса. На сей раз владельцу чудотворного прибора милостиво разрешили снять пиджак и закурить сигару. Он сидел в кресле, потел, вспоминал о приятной прохладе конференц-зала и с нескрываемой ненавистью смотрел на огонь камина. Брискаль Неповторимый, переодетый в домашнюю меховую мантию, по-прежнему зябко корчился и дрожал всем телом. Помимо гросса и Куркиса Браска, в кабинете присутствовали невозмутимый протер Мельгерикс и доктор Канир. - Мы видели ваш прибор в действии, уважаемый ведеор Браск, и остались им довольны, - вкрадчиво замурлыкал сын божий.
– Это перспективное, весьма перспективное изобретение. Но у нас, извините, возникают некоторые законные сомнения относительно чистоты ваших намерений. Скажите откровенно, почему вы предлагаете эксплуатацию прибора нам, вместо того чтобы использовать его целиком и полностью для собственной выгоды? Мы уверены, что у вас есть на это особо веские причины, которыми вы, конечно, не замедлите с нами поделиться! - Вы правы, ваша святость!
– оживленно и с необыкновенной готовностью откликнулся Куркис Браск.
– Причины есть, но они проще, чем вы думаете. Конечно, мне было бы в тысячу раз выгоднее наладить производство непосредственно золотых суремов, не усложняя дела никакими чудесами. Но мне решительно нельзя рисковать. Мне слишком крепко досталось из-за скалдов. Теперь я на виду, так что малейшая огласка, намек на расхождение с законом меня могут окончательно погубить. Вот почему, взвесив все "за" и "против", я решил предложить сотрудничество вам! - Так, допустим, что так. Но скажите мне, ведеор Браск, почему мой главный научный консультант профессор Пигроф Вар-Доспиг, с которым вы были связаны по делу скалдов, оказался осведомленным о вашем аппарате и почему он столь категорически отвергает его? - Профессор Вар-Доспиг?!
– вскричал Куркис Браск.
– Да, да, он знает! Пришлось ему все рассказать! У нас не получалось направленного мезонного луча, а он единственный знаток этого дела во всей Гирляндии! Я объяснил ему назначение прибора, и профессор предложил немедленно его уничтожить! По его мнению, это, видите ли, шарлатанство, колдовство, дурачение людей! У него странные взгляды, у этого вашего профессора Вар-Доспига! Он все ставит на кибернетику и мечтает о всеобщем процветании человечества! А я не таков! Нет, ваша святость, я не таков! Я знаю, чем пахнут эти бредни о всеобщем благе! Теперь я вынужден вам признаться, что в производстве высокосортных чудес меня привлекает не только деловая сторона, не только, так сказать, возможность поправить свое положение без малейшего риска. Меня привлекает еще и другое: ведь это дает мне возможность нанести решительное поражение всем этим атеистам, ученым материалистам, профсоюзным крикунам и разным безответственным писакам! Рабочие отвернутся от них, от всех этих своих вожаков, если мне удастся зажечь новые светильники веры. Рабочие станут покорными, безропотными, будут молиться богу единому и благословлять меня, законного хозяина... Вот мои истинные причины, ваша святость. - Похвально, похвально...
– пробормотал старичок, потирая сухонькие руки. Помолчав и подумав, он вновь обратился к марабранцу: - Хорошо, ведеор Браск. Ваши благие намерения для меня понятны. Но... выброс конкретных форм... Скажите, что этот выброс нам может дать? - Все, что угодно, ваша святость! Допустим так. Вы собираете где-нибудь в глухой провинции десятки тысяч крестьян, у которых поля гибнут от засухи. Крестьяне истово молятся. Их мысли создают мощное ментогенное поле. Я со своим прибором прячусь в укромном местечке и запускаю в это ментогенное поле направленный мезонный луч. И чудо совершается: тучи, дождь - и поля спасены. Вести об этом разносятся во все концы Гирляндии и во все отдаленные страны мира... - А во сколько нам такой дождь обойдется, ведеор Браск? Скажем, дождь в масштабе одной провинции? Куркис Браск на минуту задумывается, делает в уме быстрые вычисления и затем говорит: - Это работа для большого аппарата. У меня он есть, но в разобранном виде. Соберу за сутки. Это пустяки. Важнее другое. Нужно завербовать не менее десяти тысяч молящихся в группах по двести-триста человек. Расстояние между группами должно быть не более трех километров. Затем необходимы: точный расчет для установления эпицентра ментогенного поля и разработка стратегического плана для расстановки групп. Кладу еще сутки. Таким образом, мой гонорар за всю работу, то есть за подготовку операции и производство чуда составит, ваша святость, миллион пятьсот тысяч суремов в золоте. Дешевле, ваша святость, никто не возьмется! - Почему так дорого?
– возмущается гросс. Но тут вмешался молчавший доселе протер Мельгерикс. Он наклонился к уху сына божьего и шепнул: - Соглашайтесь, ваша святость! Это совсем не дорого! Кроме того, я ручаюсь вам, что Барбитский Круг возьмет на себя половину расходов... Повздыхав для приличия, гросс наконец успокоился и сказал: - Хорошо. Я согласен. Пиши договор, беспорочнейший! Первое чудо мы совершим во славу бога единого в Марабранской провинции, на родной земле уважаемого ведеора Браска. Во-первых, там, судя по всему, развелось слишком много безбожников, а во-вторых, насколько нам известно, там две недели уже не было дождей и поля изнывают от засухи... Что вы на это скажете, ведеор Браск? - В принципе я согласен, ваша святость. Но в Марабране и ее окрестностях меня слишком хорошо знают. Боюсь, как бы это не нарушило гладкий ход осуществления чуда. - Ничего! Это препятствие легко устранимо. Измените свою внешность и вас никто не узнает. Гросс перевел взгляд на сидевшего в сторонке доктора Канира. - А вы, доктор, возьмете на себя труд лично проследить за качеством продукции. Дождь должен быть большим, настоящим, обильным! За полтора миллиона суремов мы вправе требовать от ведеора Браска самого настоящего чуда! Доктор Канир ничего не посмел возразить против столь неожиданного назначения и, вскочив, лишь глубоко поклонился сыну божьему в знак полной своей покорности.
10
Рэстис Шорднэм легко и просто включился в быт нотгорновского дома в Ланке. Он не чувствовал себя чужим ни в лаборатории, ни в кабинете, ни в просторном саду. Каждая мелочь в доме была ему близка, понятна и дорога, словно он сам приобрел ее и поставил на место. Заменив профессора Нотгорна в работе и в быту, он ни в малейшей мере не ощущал того неприятного чувства несоответствия, которое возникает у наследника, попавшего вдруг в непонятную и непривычную среду. Все нотгорновское превратилось для него в шорднэмовское, слилось с его сознанием в неразрывное целое. Он был по-нотгорновски добр и вместе с тем строг с Нагдой, по-нотгорновски играл в саду с орангутангом Кнаппи, по-нотгорновски любил носить халат с золотыми драконами по красному полю. Время, когда он был токарем на заводе Куркиса Браска, а потом безработным не исчезло, правда, из его сознания, но покрылось легким налетом странности и отчуждения. Однако Рульф и Дуванис оставались для него, как бы там ни было, приятным воспоминанием, и он готов был когда угодно провести с ними часок-другой за кружкой пива. А вот с Арсой получилось гораздо хуже. Мимолетное увлечение удивительной бродячей цыганкой, которое вторглось в сознание Рэстиса за несколько дней до встречи с профессором Нотгорном, почему-то полностью стерлось и забылось. Это не значит, что Арса перестала для него существовать. Его память сохранила все подробности их первой встречи в Паэрте, их совместное путешествие в Ланк, их чудесную встречу в предместье Сардуны, но все это казалось кадрами давно виденного фильма, а не пережитыми эпизодами. Исчезло главное - исчезло чувство к Арсе, исчезла та нежность, с которой он когда-то называл ее цыпленком, исчезло волнующее желание постоянно видеть и опекать эту странную девушку. Смерть профессора Нотгорна Рэстис воспринял как нечто должное и неизбежное. Он сделал все, что было в его силах, чтобы скрасить последние дни и облегчить страдания своего престарелого благодетеля. Но понимая, что спасти его невозможно, он мужественно встретил его кончину. Навещая Нотгорна в сардунской клинике, Шорднэм невольно вернулся опять к воспоминаниям об Арциссе. Умирающий профессор сам заговорил о дочери Вар-Доспига, спросив, почему она не приходит навестить его. - По-видимому, она забыла о нас, ведеор профессор, - сказал тогда Шорднэм. Но больной в ответ недоверчиво покачал головой и неожиданно обратился к своему молодому другу с просьбой, от которой тот впал в крайнее замешательство и смущение. - Дай мне слово, Рэстис, что если ты когда-нибудь женишься, то непременно на Арциссе Вар-Доспиг, которая, я знаю, любит тебя, - глухо проговорил Нотгорн, и на мгновение его угасающие глаза вспыхнули прежним черным огнем. Могучий бородач не захотел огорчать старика, он дал слово выполнить его странное требование... Вернувшись в Ланк после торжественных похорон Нотгорна, Рэстис с головой погрузился в дела и вспомнил о своем обещании лишь много дней спустя. Он тут же сел и написал Арсе письмо. Это было очень длинное, но отнюдь не любовное послание. Правда, оно заключало в себе предложение вступить в брак, но каким сухим, почти деловым тоном это было написано! А вместо горячего объяснения в любви письмо содержало отвлеченные рассуждения о том, что счастье личности заключается в гармонии индивидуального сознания с общественными интересами и что любовь - это один из видов подобной гармонии. Ответ от Арсы пришел быстро - через пять дней. Вместе с этим письмом, один вид которого заставил Рэстиса внутренне похолодеть (вдруг согласна!), пришло еще одно письмо - от Рульфа Эмбегера из Марабраны. Желая поскорее узнать свою участь, Рэстис первым вскрыл письмо от Арсы. Оно было коротким: "Ведеор Шорднэм! Мне очень жаль, но я вынуждена огорчить вас. Ваше предложение для меня неприемлемо. Я любила простого и веселого человека Рэ Шкипера. Вы им перестали быть. После пересадки в ваш мозг ментогенов покойного профессора Нотгорна, память которого мне не хотелось бы оскорблять, вы превратились в живой вариант Материона. Я не могу быть женой ученого монстра. Простите меня за откровенность и подыщите себе другой объект для гармонии, а обо мне забудьте навсегда. Арцисса Вар-Доспиг". - Вот это да!
– пробормотал Рэстис, дочитав письмо.
– Вот это называется девушка с характером!.. Выходит, что я живой кибернетический робот! А впрочем, так оно, пожалуй, и лучше... После этого он с легким сердцем взялся за письмо от марабранского друга. Рульф Эмбегер сообщал удивительную новость. С нескрываемым беспокойством он писал, что в Марабранской провинции готовится массовое молебствие о ниспослании дождя на изнуренные засухой поля. Мероприятие это, по его словам, явно организовано Гроссерией. Дело пахнет какой-то провокацией грандиозных размеров, но суть этой провокации остается загадкой, тем более что никакого дождя в ближайшие дни не предвидится. Среди крестьян и рабочих ходят противоречивые слухи. Настроение в провинции тревожное. Старые товарищи просят поэтому своего высокоученого друга срочно приехать в Марабрану и помочь им разобраться в ситуации... Прочитав такое, Рэстис тотчас же забыл и об Арсе и о своей столь счастливо расстроившейся женитьбе. Как боевой конь при звуке военной трубы, он сразу загорелся желанием ринуться в бой. Не мешкая ни часа, он собрался, оставил Нагде необходимые распоряжения и в собственном лоршесе помчался в Марабрану.
11
В черной дымной Марабране, ощетинившейся против раскаленного небосвода тысячами заводских труб, жара этим летом стояла еще более невыносимая, чем в далекой северной столице. Здесь даже близость моря нисколько не облегчала положения. Тяжелый горячий воздух, насыщенный горьким дымом и ядовитыми испарениями бесчисленных заводских корпусов, казался совершенно непригодным для дыхания. Но другого воздуха не было, а дышать было нужно, чтобы жить, чтобы работать. И люди дышали, прячась где только можно от ненавистного солнца. С тоской и страхом смотрели они на чистое синее небо: хоть бы несколько капель дождя! Напрасно - дождя нет, и неизвестно, когда он будет... В час пополудни на приборостроительном заводе Куркиса Браска завыли сирены, возвещающие начало обеденного перерыва. Сотни рабочих опрометью бросились прочь из жарких душных цехов в бесчисленные закоулки дворов, навесов, складов и там, в излюбленных укромных местечках с весьма относительной прохладой, принялись за свой скудный обед. На задворках склада готовых изделий, под навесом, где свалены целые горы новой и отработанной тары, собралось несколько рабочих на короткую летучку. Среди них почетный гость из Ланка - бывший товарищ по работе, ныне состоятельный и независимый научный деятель Рэстис Шорднэм. Расположившись на разнообразных ящиках, среди ворохов жухлой соломы и древесной стружки, рабочие жуют скромные бутерброды, прихлебывая горький желудевый кофе из термосов. Говорит старый костистый токарь Гардион, остальные молча слушают. - Вот я и думаю, друзья, что все это неспроста!
– хрипит Гардион, с надрывом дыша своей впалой больной грудью.
– Гремы и абы нашей провинции точно белены объелись: в день по три проповеди шпарят! Растравляют народ болтовней о предстоящем чуде, карточки раздают с молитвой о дожде... У меня, кстати, есть одна такая карточка... Гардион вытащил из кармана старенького застиранного комбинезона помятый, испачканный машинным маслом кусок картона и протянул его близсидящему Рэстису. Тот взял картон и с интересом стал его рассматривать. Вверху был изображен бог единый на розоватом облаке. По воле неведомого художника Гроссерии повелитель вселенной был одет в голубую мантию, густо усыпанную блестками звезд. Его строгое смуглое лицо украшала пышная белая борода. Такие же белые волосы густыми локонами ниспадали на широкие плечи. Из-под длиннополой мантии чуть виднелись ступни в традиционных ременных сандалиях. Руки бога были широко раскинуты для благословения. От облака шла тонкая косая штриховка, явно обозначавшая дождь. Под рисунком был крупными буквами отпечатан текст молитвы о ниспослании дождевого чуда. Внимательно осмотрев картон и не найдя ничего примечательного, Рэстис передал его дальше. - Хлеборобы наши и так еле дышат, а тут еще такое откровенное издевательство!
– снова заговорил Гардион.
– Это, друзья, не иначе как ответный выпад Гроссерии. Недавно мы показали свою силу, заставили правительство снять скалды с производства и наложить на них арест, а ведь в казну Гроссерии от этих скалдов золото текло. Вот наша сила и встала сыну божьему поперек горла. Абы в проповедях толкуют о каком-то великом чуде, которое, мол, завтра совершится. Только чепуха все это! Никакого чуда не будет! Будоражат народ, а зачем - неизвестно... - Как неизвестно?! А чтобы отвлечь!
– с горячностью воскликнул Дуванис Фроск, сидевший возле Шорднэма.
– Чтобы арендаторы богу единому молились да на земли ведеоров помещиков не зарились! Вот зачем вся эта волынка с чудом! - Это так... Это непременно так...
– согласно закивали другие. - Во всяком случае, нам нельзя сидеть сложа руки!
– прогудел Рульф Эмбегер.
– Хлебороб, батрак, арендатор - это наш кровный брат. Без нашей помощи его совсем съедят помещики да прожорливые абы! А потому и вывести сына божьего на чистую воду!.. - Не спеши, Рульф, - остановил великана Гардион.
– Тебя послушать, так куда все просто получается. Выводить на чистую воду!.. Чтобы выводить, надо знать, в чем тут, собственно, дело! Думаю, не вредно будет послушать нашего дорогого гостя ведеора... - Брось, папаша Гардион! Какой я тебе ведеор! Зови меня, как и прежде, Рэ Шкипер!
– спокойно вмешался Рэстис Шорднэм. - Это хорошо, это ты правильно, Рэ, что не хочешь от нас откалываться... удовлетворенно прохрипел Гардион и продолжал: - Так вот, послушаем, что об этом думает наш друг Рэ Шкипер. - А что тут много думать?
– сказал Рэстис.
– Нужно просто разобраться в сути дела. На что может рассчитывать Гроссерия? Во всяком случае, не на дождь. Что же остается? Остается массовый психоз и до предела накаленные страсти, которые ловко можно направить в нужную сторону. Этим и займутся абы, монахи и переодетые барбитцы. Они заявят, что бог единый не совершил чуда, потому что в Гирляндии развелось слишком много безбожников, которых надо истребить. Разъяренные многотысячные толпы крестьян хлынут в города расправляться прежде всего с рабочей беднотой. Вспыхнут кровавые междоусобицы, правительство замечется в панике и по единому слову Брискаля Неповторимого снимет запрет со скалдов. А этого допустить нельзя... Или, быть может, кто-нибудь тут иначе думает? - Никто иначе не думает! Правильно, Рэ!
– взволнованно загомонили рабочие. - Тише, друзья, спокойно!
– замахал руками Гардион.
– Не кричите все сразу! Предлагайте по очереди, как нам встретить завтрашнее моление о дожде. - Я предлагаю такое!
– первым отозвался Дуванис, подняв руку с бутербродом и весь раскрасневшись от собственной смелости.
– Я предлагаю послать во все деревни эстафету и начать агитировать за полный бойкот молебна! - А Калию свою ты уже сагитировал?
– с добродушной усмешкой спросил Рэстис. Дуванис окончательно сконфузился: - Калию не удалось... Она у меня еще слишком темная... Рабочие сдержанно засмеялись. Каждый вспомнил о собственной жене, тоже пока "еще слишком темной". - Вот то-то и есть, что темная. Темных еще беда как много, - заговорил Гардион.
– С темными терпение нужно, особый подход, тонкость обхождения. Их нельзя хватать за шиворот и насильно тащить вон из храма, обзывая при этом дураками. А потому открытая агитация за бойкот молебна заведомо обречена на провал. Для крестьян дождь - это вопрос жизни и смерти, и молебен стал для них последней надеждой. Ты, Фроск, сам в деревне живешь, тебе бы это полагалось знать лучше других. А ты - агитировать за бойкот... Может, будут какие другие предложения? - Да, будут, - поднялся вдруг Рэстис Шорднэм.
– Я предлагаю такое, друзья мои! По всем заводам Марабраны разослать активистов, которые растолкуют рабочим цель завтрашнего молебна. Нужно добиться, чтобы марабранские рабочие тоже приняли участие в молебне. Дождя, конечно, не будет. Крестьяне будут крайне раздражены. Вот тут-то и нужно не дать абам использовать напряженную обстановку. Не попы и барбитцы, а наши люди должны выступить с речами и растолковать народу смысл и цель всей этой провокации. Если в результате кой-кому из абов намнут бока, то это им пойдет только на пользу! Тут завыли, заголосили заводские сирены, объявляющие конец перерыва. Рабочие стали расходиться по своим цехам. Дуванис и Рульф повели Рэстиса Шорднэма на отдаленные задворки завода, чтобы выпустить его через тайную калитку в город...
12
Не небо, а расплавленная синяя эмаль без единого пятнышка. Не солнце, а дракон огнедышащий... Дуванис Фроск стоит в одной майке и легких полотняных брюках во дворе своей маленькой усадьбы в Аркотте и кричит жене через распахнутое настежь окошко: - Эй, ведрис Калия! Вы, главное, зонтик не забудьте прихватить! И галоши! - Ладно, ладно, зубоскаль себе!
– откликается жена откуда-то изнутри дома. - Тот смеется хорошо, кто смеется последним! - Сегодня я, наверное, буду и первым и последним! Но ты, Калюни, поторапливайся все-таки! Люди уже собираются! Глядишь, весь молебен с тобой прозеваем! - Иду!.. Через минуту на пороге дома появляется молодая женщина лет двадцати. В ее гибкой фигурке, смуглом подвижном лице и порывистых движениях еще много девичьего. Это Калия. Она в самом деле приготовилась к дождю. На ногах у нее белые резиновые боты, под мышкой зонтик. В руках она держит толстенный молитвенник с заложенной в него карточкой - той самой, на которой изображен бог единый на облаке и напечатан текст молитвы о ниспослании дождя. Выйдя на пыльную деревенскую улицу, супруги быстрым шагом направились к часовне бога единого, воздвигнутой много веков назад посредине деревенской площади и называемой по традиции храмом. На плацу перед часовней уже собралась большая толпа, человек в пятьсот. Слышен сдержанный говор, отрывки молитв, тихое пение священных гимнов. Многие из собравшихся то и дело задирают головы, тоскливо осматривают безнадежно чистые лазурные небеса. Нет ни малейших признаков дождя. Но вот из часовни выходит толстый, громадного роста священник местного прихода, благочестивый аб Бернад. На нем праздничное, золотисто-желтое облачение, перехваченное по могучему животу широким зеленым поясом. В руках у него серебряная курильница, испускающая приторно сладкий дымок. Аб Бернад изо всех сил старается не уронить своего достоинства каким-нибудь неприличным жестом, унаследованным от орангутанга Кнаппи. Ему это почти удается. Лишь изредка на лице его появляется звероподобная гримаса, с которой он, впрочем, тут же справляется. Вслед за абом появляются служки со священными синими знаменами, затем местные старики выносят резной портативный алтарь, полотнища с символами, жертвенные факелы, наполненные нефтью, балдахин на четырех палках и прочую утварь. Аб Бернад становится под балдахин и делает знак чтецу. Тот, старательно откашлявшись, выкрикивает пронзительным голосом первую фразу священного гимна... Пока колонна движется по деревне, из-за низких каменных заборов ее провожают темные морщинистые лица самых древних стариков и старух, вперемешку с круглыми мордашками малолетних детей. Из многих подворотен лают растревоженные собаки, из-за иных заборов доносится надрывный крик осла... Наконец колонна выходит за деревню и вскоре достигает асфальтированного шоссе. Пыль исчезает. Аб Бернад прибавляет шагу. Пройдя с километр по шоссе, он сворачивает на проселочную дорогу, уходящую в поля. Колонна ползет за ним, словно гигантская многоголовая змея. Вот священник поднимается на отлогий холм, через вершину которого проходит шеренга стройных кипарисов с устремленными ввысь ракетообразными кронами. - Отличное место! Вот тут бы и помолиться можно!
– вполголоса говорит Дуванис Калии. Ему уже осточертело это бесконечное шествие по невыносимой жаре. Калия на него смотрит с укоризной. Но видно, у аба Бернада есть строгие инструкции относительно места. Не останавливаясь, он ведет колонну дальше, вниз с холма. - Ты, Калюни, ступай себе с ними, а я подожду тебя здесь, на горушке... снова обращается Дуванис к жене и отстает от колонны. С вершины холма ему видно, как благочестивый служитель бога единого ведет свою паству низинкой еще с полкилометра и наконец останавливается возле высокого шеста, увенчанного лоскутком белой материи. Балдахин, растерянно пометавшись, свертывается. Пение смолкает и вместо него до Дуваниса доносится гулкое троекратное "ашем табар". После этого наступает полная тишина. Колонна быстро обтекает аба Бернада со всех сторон, превращаясь в плотную толпу. При мысли, что скоро ему придется выступить перед этой толпой односельчан с обличительной речью, Дуванис чувствует под сердцем неприятный холодок. Чтобы отвязаться от него, он решает не смотреть в сторону молящихся. - Пусть себе молятся, а я пока отдохну, приготовлюсь...
– говорит он про себя, но прежде чем лечь в приятную тень под кипарисы, зорко осматривает окрестность. Вблизи, по шоссейной дороге проносятся бешеные автомобили. Один из них, закрытый черный лоршес, замедляет у проселка ход, сворачивает на него и, плавно покачиваясь на рессорах, движется к холму. - Туристы, должно быть. Пронюхали!
– сердито ворчит Дуванис и ложится в тень на желтоватую, выжженную солнцем траву. Черный лоршес, глухо ворча, вскарабкивается на вершину холма, останавливается и, выключив мотор, замирает, словно гигантский жук, на самом солнцепеке. Из него выходят двое. Они совершенно разные: один маленький, сухощавый, подвижной, в белой соломенной шляпе; другой высокий, медлительный, вялый, в просторном кепи и в темных очках. Но чем-то эти двое удивительно похожи друг на друга. Чем? Ну конечно же, бородками! У обоих лица украшены великолепными изящными эспаньолками. Правда, если бы не эти эспаньолки, Дуванис поклялся бы, что и того и другого туриста он где-то уже встречал... Прибывшие, осмотревшись, замечают лежащего в тени Дуваниса и направляются к нему. - Эй вы, молодой человек! Вы почему это не на молебне?
– строго спрашивает высокий в кепи, и Дуванису опять почудилось что-то очень знакомое в интонациях его голоса. - Рано еще!
– отвечает Дуванис, сладко зевая.
– Мой черед наступит после того, как его благочестие аб Бернад оскандалится со своим дурацким чудом! - Послушайте, любезный!
– вмешивается другой, тот, что в соломенной шляпе.
– Мы тут с коллегой того... фильм хотим крутить Документальный фильм о молебне. А вы нам мешаете. Даю десять суремов, если вы добровольно удалитесь с холма. Согласны? И этот голос знаком Дуванису... Но опять-таки бородка - таких бородок никто в Марабране не носит... Так и не узнав своего хозяина Куркиса Браска, Дуванис закидывает руки за голову и насмешливо отвечает: - Пятьдесят суремов - вот цена моего покоя, ведеор! К его безмерному удивлению, сухощавый человечек без возражений вынимает бумажник и дает ему ассигнацию в пятьдесят суремов. - Берите и уходите! Мы спешим... Пораженный Дуванис машинально берет деньги и уходит вниз с холма, придерживаясь тенистой шеренги кипарисов. Яростное солнце поднимается все выше. Синяя небесная эмаль по-прежнему чиста и невозмутима. В жухлой траве сонно стрекочут насекомые. Где-то в отдалении слышится заунывное пение молящихся. Веки Дуваниса тяжелеют, его одолевает приятная дремота...
13
Внезапно, сквозь горячую пелену сладкого забытья, Дуванис почувствовал, что жара спала и повеял свежий, прохладный ветерок. Охваченный странной тревогой, он открыл глаза и огляделся по сторонам. Над безбрежной равниной сгущались удивительные багровые сумерки... Первой мыслью было: неужели так поздно? Неужели он проспал до самого вечера? А как же его выступление перед односельчанами?.. Дуванис с волнением прислушался и сразу успокоился: нет, еще не поздно! Со стороны полей до него донеслось неистово-исступленное пение богомольцев... Да, молебен, по всей видимости, еще далеко не окончен. Но в таком случае почему же так быстро наступает темнота?.. Охваченный тревожным недоумением, Дуванис посмотрел на небо. Еще недавно такое чистое и голубое, оно было теперь из конца в конец застлано низко нависшими красноватыми тучами. Тучи медленно разбухали, наливались зловещим багрянцем, а в одном месте, почти прямо над холмом, они сбились в неистово крутящиеся Чудовищные клубы, которые в полном безмолвии извивались бешено, страшно, словно тысячи переплетенных исполинских спрутов. Порывы холодного ветра усилились. Кипарисы тревожно зашумели. Дуванис рывком вскочил на ноги и бегом обогнул холм, чтобы поскорее увидеть толпу молящихся односельчан. В эту минуту он совсем не думал о чуде, и в душе его не было ни малейшего страха. Ему просто хотелось разыскать Калию и помочь ей добраться до дому. Но не успел он сделать и двадцати шагов, как все вокруг превратилось в настоящий кромешный ад. Весь небосвод от горизонта до горизонта вспыхнул вдруг ярким пламенем и осветил равнину каким-то неестественным, ядовито-красным светом. Прошла секунда, вторая - свет стал стремительно меркнуть, зловещие тучи налились лиловым огнем, потом сразу почернели, и вдруг на всю окрестность пала глубокая, чернильная темень. Дуванис замер на месте. Где-то в отдалении послышались пронзительные вопли ужаса, душераздирающий женский визг, крики детей, топот сотен ног обезумевших от ужаса богомольцев... Прямо по полям, не видя дороги, убегали они в темноту, потрясенные размерами бедствия, вызванного их молитвами... После короткого напряженного затишья налетел сумасшедший шквал холодного пронизывающего ветра. Одновременно с ним на небе вспыхнула ослепительно яркая чудовищная змея. Она вспорола весь небосвод от края до края и на мгновение осветила необъятную равнину фантастическим белым светом. И в то же мгновение раздался грохот - ужасный, неслыханный, будто вся вселенная раскололась на куски и обрушилась в бездну. Грохот еще не смолк, а уж на землю с черных ввысот низвергнулся сокрушительный ливень. Дуванис в одну секунду промок до нитки. Ошеломленный, он с минуту стоял на месте, глядя в беснующийся мрак и прислушиваясь к устрашающему грохоту небывалой грозы. Потом из горла его вырвался крик: - Калия! Калия! Ка-ли-я-а-а!!! И, сорвавшись с места, он бросился бежать дальше. Несколько раз его сшибали с ног стремительные потоки, катившиеся со склонов холма. Он падал, по самые локти погружая руки в вязкую грязь, но, извиваясь всем своим гибким и сильным телом, снова вскакивал и, оглушенный, полузахлебнувшийся, продолжал бежать, сам уже не зная куда... Эта неравная борьба человека со слепой разбушевавшейся стихией завершилась самым неожиданным образом. Дуванис с разбегу врезался во что-то мягкое, живое. Оттолкнувшись от невидимого препятствия, он потерял равновесие и чуть не упал, но в этот миг его подхватили чьи-то могучие руки, и над самой его головой, перекрывая шум ливня и раскаты грома, раздался спокойный звучный голос: - Тише, дорогой, тише! Сейчас эта музыка прекратится... Дай-ка я укрою тебя... Дуванис почувствовал, что на спину его легла какая-то тяжелая и плотная ткань. Она укрыла его всего, с головы до ног. Дуванис доверчиво приник к широкой груди незнакомца, затих, еле дыша от усталости и пережитого волнения. Несколько минут прошли в полном молчании. Вскоре ливень заметно пошел на убыль, раскаты грома стали раздаваться все реже и реже... Немного отдышавшись и успокоившись, Дуванис спросил: - Кто вы, ведеор? По голосу вы показались мне нездешним. - А я и есть нездешний!
– густо пророкотал незнакомец. Больше он ничего не сказал, а Дуванис считал неудобным приставать к нему в таком положении с вопросами. Так они и стояли, тесно прижавшись друг к другу, чуть ли не по колено в жидкой грязи, пока не замерли наконец последние отголоски чудовищной грозы. Дождавшись наступления полной тишины, незнакомец, укрывший Дуваниса, сказал: - Ну вот и все кончено! Вылазь, сурок, из норы! С этими словами он откинул свой тяжелый плащ. В первое мгновение Дуванис был настолько ослеплен резким переходом от кромешной тьмы к яркому блеску летнего дня, что невольно заслонил глаза рукой. Но потом, привыкнув к свету, он увидел чистую небесную лазурь без единого облачка, увидел веселое знойное солнце - и даже, засмеялся от удовольствия. Однако смех тут же замер у него на губах, когда он перевел взгляд на поля. Никаких полей, собственно, больше не было. От них решительно ничего не осталось. Всюду, куда ни кинь взгляд, простиралось безбрежное месиво жидкой грязи. Она еще пузырилась, пыхтела и расползалась. По ложбинам и низинкам, устремляясь к недалекому морю, бурлили и пенились мутные потоки. А посевы? От посевов не осталось ничего - они были уничтожены. Дуванис со вздохом провел рукой по щеке, размазывая на ней бурые подтеки, и тут же впервые оглянулся на своего спасителя. Оглянулся, да так и застыл с широко раскрытым ртом.