Исповедь четырех

Умка: А вот тут была гуттаперчевая девочка в купальнике, с грустным выражением лица и длинными волосами. Ох, как мне ее стало жалко — я однажды видела, как за ней пришел отец.

«А художников ты этих знаешь?» — говорю. «Конечно, — кивает Умка. — Тут такие подводные течения, все всех знают». Проходим «стену Цоя». Там сидит на рюкзаках стайка подростков в черном.

Умка: Я раньше за деньги не играла, начала на Арбате (вздыхает). Тут начинаешь не в глаза смотреть людям, а в руки, сразу оцениваешь, сколько кто положит.

Один мой знакомый сказал, что Арбат — это улица неудачников.

«Ну что, — подошел к нам оператор и, закусывая перчатку, лезет за сигаретами. — Я все снял. Куда мы теперь?» «На Гоголя», — говорю.

Глава четвертая Нежные души

В общем, я так себе понимаю, что к тому моменту, когда Аня впервые пошла со своей старенькой «Кремоной» петь песни на Арбат, она была кандидатом филологических наук. А до этого у нее был перерыв на то, чтобы быть женой и научным работником, а еще до этого она увлеченно хипповала. И Гоголя, на который мы сейчас шли, Гоголевский бульвар, был важным местом хипповой тусовки. Эту часть жизни неведомые силы тоже от меня утаили, несмотря на то, что Гоголевский бульвар и его окрестности года три был моим ежедневным маршрутом. Более того, у меня на Гоголевском проживает несколько близких друзей и их семей. Дедушек с внуками и собаководов — помню. Хиппи — нет. Мы подходим к памятнику.

Умка: …здесь вот, как ни идешь, обязательно на лавках лежат колдыри и спят.

От лавки отделяется уголовного вида молодец и идет к нам, но еще не нагнал.

Умка (с некоторой досадой): Сейчас будет деньги просить. Давай говорить по-английски?

Я: Давай.

Парень подходит к нам с оператором. Умка незаметно заворачивает за памятник и уходит в глубь бульвара. Мы остаемся с уголовным молодцом. Второй оператор продолжает писать звук удаляющейся Умки.

Умка: Я предупреждала. Мое дело было предупредить.

В это время тип, хотя мы его об этом не просили, читает в камеру стихи, где обильно повторяется слово «Христос». Сначала он нежно просит денег на хлеб, а потом уже не нежно на героин. Тут же начинает вязаться к оператору и толкать его. Мы наконец убеждаем типуса отцепиться по-хорошему. В это время Умка от нас удалилась метров уже на 30. Догоняем, и она мне тут же говорит: «Я, кстати, не хочу, чтобы этот тип попадал в мое кино». Ну, начинается, думаю, но молчу.

Умка смотрит на меня потеплевшим взглядом и продолжает миролюбиво:

«Я же тебе говорила, вот ты выйдешь в Нью-Йорке на Таймс-сквер, там точно такие же».

Мы идем вдоль бульвара.

Умка: Вот на той лавочке, где они (показывает на козырную первую скамейку, где расшумелась сейчас уголовная компания) сейчас сидят, можно было сидеть зимой (86–87) и петь песни.

Я прошу объяснить мне мотивы человека, который зимой идет петь песни на лавочку. Умка укоризненно смотрит, но терпеливо все объясняет.

Умка: Ну, было такое ощущение праздника, такой победы непрекращающейся. В чем праздник заключался? В том, что ты все бросил, все послал и пошел на улицу шляться, томсойерство такое, в общем-то.

Я слушаю Аню и упускаю момент, как нас окружают еще какие-то люди.

Аня моментально повышает голос и говорит уже не мне, а этим людям:

«Смотрите! Вот это Хоббит! (оборачивается ко мне и оператору) Вот это хорошие люди, вот это можно и нужно снять».

Не абсолютно трезвый мужчина подходит к Умке и церемонно целует ей руку: «Анна, здравствуйте. Мы пьем водку». Еще один бородатый человек наклоняется и целует руку. Аня им очень рада, это видно. Хотя потом она мне говорит, что не любит, когда ей целуют руку, и потом тайно вытирает ее. Лицо у нее стало совсем другим, не тем, которое она носила с нами по Арбату. Улыбка не сходит. «А вы понимаете, что попадаете в кино?» — говорит она честной компании. «А хуй с ним», — по-доброму отвечает кавалер, целовавший ручку. Хоббит, мужчина в бороде и бейсболке, кружит легким пританцовывающим шагом вокруг нас. «А почему вы хоббит?» — спрашиваю я его. «Потому что у него ноги волосатые», — шутит кавалер с манерами. «Но вы совсем не похожи ни хиппи», — говорю я беспомощно. Умка (продолжает заливисто смеяться): «А я похожа?» Хоббит объясняет мне, что у него есть некий внутренний хайр, так что внешний необязателен. Мы с группой тактично отходим, оставляя друзей поговорить, а микрофон-петличка на груди Умки продолжает, конечно, фиксировать разговор. Нетрезвый кавалер обсуждает с Аней последний альбом Боба Дилана. Умка говорит с ним про Дилана, а следом объясняет всем, где будет ее следующий концерт. Хоббит спорит с компанией, что группа (название не разобрать), от которой в восторге остальные, ему совсем не нравится. Все время разговора еще один товарищ двухметрового почти роста с длинными рыжими волосами и бородой стоит, молчит и улыбается. Похож на викинга. Хоббит рассказывает анекдот. Аня очень задорно хохочет. Мы стоим в отдалении.

Умка: Ништяк. Спасибо.

Хоббит: Пожаба.

И мы оставляем теплую компанию и уходим.

Я: Дааа, нежные души скрываются за этими маргинальными лицами…

Умка: А они совсем не маргинальные. Просто вышли побухать.

Я: А как было в 80-е?

Умка: В 80-е вот так все и было, только все были моложе.

Глава пятая Снег

Эпиграф:

Вот девочка в папиной рубашке и чужих левисах, Она зависает на неслышных другим голосах, Она заплутала в каменных лесах, как мустанги в её волосах, И она так непохожа на Люси в небесах. А я бросаю мужа, сына и институт, Я играю на чужих гитарах то там, то тут, Ради чего? Ради кого? Разве меня здесь ждут? Я не стану отвечать — ответ был бы слишком крут. Хей! Посмотрим на себя, разве мы дети цветов? Мы живем, не любя, мы боимся даже кустов. И ради чего-то, чем травят клопов. Твой друг тебя кинуть готов. Хей! Посмотрим на себя, дети цветов!

Из песни Умки «Дети цветов»

Говорят, что у эскимосов 32 слова, обозначающих «снег». То есть они различают 32 его вида. А для нас «снег» и «снег». Именно это я и говорю Ане, когда мы едем назад. И дальше говорю, что для меня пьяницы на первой скамеечке такие же, что и на второй, и что я ни за что не отличу, где плохие типы, а где хорошие хиппи, ну или бывшие хиппи, и что мой бэкграунд призывает все эти скамеечки обходить за километр. Аня искренне удивлена, как же, разве же ты не видишь. Я тоже искренне удивляюсь, что господа, раздавившие пузырь на скамейке, могут целовать руку и говорить о последнем альбоме Дилана. Я в итоге понимаю, что, говоря по-умному, мое восприятие стереотипно, а разница между скамеечками на самом деле принципиальная. Мы сидим на бульваре, и Аня говорит с глубоким сожалением таким:

«Мне не хотелось влипать в этот фильм, но я почему-то верю, что у тебя получится честный фильм, обычно получается такая попса и такая дрянь (на лице брезгливая гримаса), когда посторонние люди в это влезают. Это личное для всех нас, это очень не хочется вытаскивать на поверхность».

Очевидно, пора поговорить про хиппи.

Умка: Почему я сопротивляюсь теме про хиппи? По моему глубокому убеждению и вследствие многолетних наблюдений за окружающей средой, на самом деле ничего не меняется. Общество остается таким же, каким было, и люди не меняются по большому счету.

Я: Да.

Умка: Тем более противно, что те же самые люди, которые 25 лет назад подвешивали хиппанов за ноги и поджигали им волосы, те же самые люди проявляют к этой теме нездоровый интерес, потому что она немножко щекотливая, там же и наркотики, и свободная любовь, какое-то отклонение от общественных норм. Какой-то гаденький интерес, как на тему гомосексуализма, или проституции, или… какие еще бывают темы… каких-нибудь преступных кругов.

Я: Тебе не кажется, что прошло достаточно много времени, чтобы относиться к этому как к чему-то историческому?

Умка: Нет, ничего исторического в этом нет, это моя жизнь, — пока я жива, это жизнь не является исторической, она является современной. И обыватель остался абсолютно таким же, я как тогда я его не боялась, так и сейчас его не боюсь. Мне просто противен праздный обывательский интерес. А с тобой я, естественно, так подробно разговариваю, потому что у тебя не обывательский, но и не журналистский, а какой-то глубокий личный интерес. Мне это приятно, и именно поэтому я пытаюсь насколько можно открыто об этом разговаривать.