Исповедь детдомовца

70-х годах и начале 80-х.

Сложно, практически невозможно вспоминать свои юные годы. Проживаемые дни, годы,

казались, в тот период, бесконечно долгими. Нестерпимым желанием было, как можно быстрее

повзрослеть и забыть навсегда этот этап жизни. Стереть из памяти этот адский ужас и унижения.

Лишь по прошествии времени, пришлось осознать сущность этих испытаний, свалившихся в те

годы на меня, тогда ещё не полную сироту, попавшую в детский дом при родной матери.

В детстве я считалась трудным подростком, но, для шестилетнего возраста, достаточно амбициозной и целеустремлённой.

Начиная с пяти лет, я была не только физически сильнее ровесников, но умела читать и писать.

Этому меня никто не учил. Азы наук постигала самостоятельно, изредка прибегая к помощи

воспитателей. Внешность моя была не славянская: смуглая кожа, широкий нос с раздутыми

ноздрями, огромные чёрные глаза, мелкие кудряшки. В детском доме меня обзывали либо негром, либо цыганкой. Ужасно страдала от этого и часто ненавидела своих обидчиков, а больше всего злилась на маму, которая родила меня от отца-иммигранта.

Приходилось в ход пускать кулаки на особо ярых обидчиков.

Это было время «сам за себя»! Нельзя жаловаться, ныть, нельзя показывать слабость. Если ты

сильный, ты «выживаешь». Без разницы, сколько тебе лет!

В интернат по распределению попала сразу после детского дома. Нас, пятерых детей, привезли

из небольшого посёлка в чуть больший по размеру провинциальный городок Самарской области.

Одинаково одетые: в сереньких колготках, в сереньких платьях, на мальчиках серенькие пиджаки и тяжелые кожаные ботинки.

Провожатая, распорядилась постоять в фойе, а сама пошла искать директорскую.

Мимо по коридору, проносились старшеклассники, оглядывая нас с усмешкой,

смущённых и неуверенных.

С каждой минутой, нервничала больше и больше, жалея о своём приезде. Шум, гам сразу же напугали и создали у меня впечатление боязни незнакомого места.

В детском доме мы не особо отличались друг от друга по годам, а тут были дети гораздо старше.

Взрослый белобрысый пацан подошёл к нашей группе.

Взгляд его был наглый, руки он держал в карманах брюк и противно ухмылялся.

Увидев меня, его понесло:

– С Африки? Мама тебя под пальмой родила?

Смех был громким и язвительным.

Собралась толпа. Из таких же мальчишек. Указывая на меня пальцем, истошно заржали.

Я старалась не смотреть на них, еле сдерживая слёзы.

Наконец-то, после некоторого отсутствия, подошла наша провожатая с директором и увела в

кабинет.

Второй день был более мучительным и неприятным.

После завтрака нас, первоклашек, разбитых по парам, вывели из столовой и направили

в класс, где ждал учитель. Вдруг, кто-то резко схватил меня за шиворот и выволок из строя. Я

узнала знакомый смех вчерашнего обидчика. Это был Слава Копылов, девятиклассник, гроза

школы. Его в интернате боялись многие. И даже учителям и воспитателям с ним было нелегко.

Первая попытка вырваться не удалась – пробежать смогла лишь несколько метров. Копылов

рассвирепел и настигнув меня тремя прыжками, потащил в конец здания к кладовым, где никогда

никого не было. Прислонив к стенке, держа одной рукой за волосы, другой стал наносить удары в

живот. Это была невыносимая боль. Боль, которую невозможно было терпеть. Жгучая,

пронизывающая, резкая. Не хватало воздуха, я задыхалась. Не кричала, не звала на помощь, плакала и тихо стонала. Поиздевавшись, он отпустил меня.

– Никому не говори, – прошипел он мне в лицо, – иначе будет хуже.

Прошло несколько дней после этого инцидента.

Во время обеденной прогулки, когда наш класс играл на дворовой площадке, я, с двумя

девчонками, побежала смотреть футбол. Поле, на котором играли интернатские мальчишки против «домашних» (так называли ребят, живущих с родителями), из соседней школы, было в ста метрах от двора.

По пути я увидела идущего навстречу Копылова.

Ничего не объясняя одноклассницам, пустилась бежать. От страха мне казалось, что бегу со

Конец ознакомительного фрагмента.