Исповедь гейши

Поскольку такие гости не знали гейш, поначалу они чувствовали себя немного скованно. Гейши из Симбаси слыли тщеславными особами, которые снисходили лишь до высокопоставленных гостей. Чтобы как-то развеять подобное предубеждение, я всегда предпочитала прислуживать гостям ненавязчиво и вступала с ними в беседу не раньше, чем они начинали чувствовать себя здесь завсегдатаями.

Позже, когда представлялась такая возможность, они старались опять меня пригласить, поскольку мне удалось растопить лед отчуждения и они научились ценить меня как собеседницу.

По существу, подобные встречи доставляли мне самой огромное удовольствие, и, когда я себя не очень хорошо чувствовала, такое мероприятие оказывалось для меня лучшим лекарством.

Поскольку сами эти званые ужины были увлекательными для меня, выходило, что я чуть ли не играючи зарабатывала по вечерам свои деньги. А еще, к моей большой радости, и ежедневные посещения школы понемногу стали приносить свои плоды. Я начала понимать английскую речь.

Сперва я разговаривала жестами, нет, не только руками, но и с помощью ног, однако постепенно я действительно смогла, пусть и коверкая слова, изъясняться с иностранными посетителями.

Мои домашние задания неизменно состояли из двух страниц убористого текста, которые я носила с собой, пряча в вырезе выходного кимоно, чтобы затем на банкете дать проверить одному из иностранцев. Получалось, что домашние задания выполнял чуть ли не сам учитель, и поэтому у меня, естественно, всегда были лучшие оценки.

Когда я еще плохо знала английский, нас уже посещали зарубежные гости, и некоторые из них произвели на меня сильное впечатление. Однажды, это было в 1934 году, некий издатель газеты пригласил группу урожденных американцев — исключительно мужчин. Среди них был коренастый, с приплюснутым носом господин, который, однако, был обворожителен, когда смеялся, обнажая свои белые зубы. Это был знаменитый бейсболист Бейб Рат.

Одного долговязого, худого господина по имени Фокс, тоже бейсболиста, я научила в игру камень-ножницы-бумага, и мы с ним чудесно развлекались.

В другой раз нам попался обходительный, учтивый господин, белый как лунь. Он был со своей энергичной рыжеволосой супругой. Это были знаменитый Чарли Чаплин и Полетт Годдар, находившиеся в свадебном путешествии. Каждый вечер министерство иностранных дел и различные газеты приглашали блистательную пару. Полетт была молода и производила своим поведением фурор, тогда как господин Чаплин держался учтиво и степенно. Поскольку я знала его лишь по фильму «Золотая лихорадка», где он, как известно, съедает свои рваные башмаки и творит всякие проказы, меня поразило, как он разительно отличается от экранного образа, насколько он приятен в обхождении.

Впечатлила меня и другая особа из Голливуда, красивая, статная американка, которая приехала со своим мужем, итальянским бароном. Несмотря на свои сияющие огромные голубые глаза, она была совершенно слепой. От жалости я едва сдерживала слезы. Это была актриса Перл Уайт, сыгравшая в нескольких фильмах главные роли. Было трогательно видеть, как супруг помогал ей в каждой мелочи.

Посещали нас и американский газетный магнат Уильям Хэрст с женой в сопровождении Такайси Сингоро, журналиста из токийской газеты «Нити-нити». Госпожа Хэрст и я обменялись платьем — я облачилась в роскошную меховую шубу, а она в мое праздничное верхнее кимоно. В таком необычном виде нас и запечатлели на фотографии. Ее внучка Патриция Хэрст через много лет окажется в центре внимания в связи с делом о ее похищении.

Мой английский совершенствовался буквально на глазах. Это приводило меня в восторг и доставляло огромное удовольствие при проверке на моих иностранных гостях выученных утром в школе слов.

Моя старая учительница Мэри Янагава, родом из Лондона, меня по-настоящему полюбила. Она хвалила мое произношение и говорила, что оно у меня лучшее в классе.

Сам класс состоял из двадцати восьми учеников, где было всего лишь две девушки, китаянка Чу Пин-си и я. Она была значительно старше меня, носила стрижку с челкой и была усыпана веснушками. Кроме того, она всегда надевала узкие штаны, в которых походила на рикшу. Чу Пинси почти не знала японского языка, а также едва понимала по-английски. Я стала единственной для нее собеседницей. Хотя она записалась на курсы английского, главным образом училась у меня японскому языку.

Когда однажды утром я открыла в классе крышку парты, то обнаружила внутри написанное ломаным английским любовное послание. Я тотчас сообразила, что его мог написать лишь прыщавый Морита. Его отец владел предприятием электрооборудования в Ситае, а его отпрыск был довольно назойливым.

Такого же рода был и толстяк Адати в своих огромных очках. У него были девичья, молочного цвета кожа и ямочки на руках. Он преподнес мне набор из шести заточенных карандашей, обвязанных розовой лентой.

Морита и Адати добивались моего расположения — как в пьесе кабуки.

В ответ на просьбу дать свой адрес я всегда говорила, что мои родители умерли, и поэтому приходится жить у родственников.

Ни эти двое, ни другие ученики, как, впрочем, и моя учительница, не могли и вообразить, что я была симбаси-гейшей. С другой стороны, даже мои наперсницы-подруги Котоё, Манэи и Коэйрё ничего не знали о моих занятиях в школе.

Я доверилась только одному человеку, нашему слуге Хан-тяну. Однако он был нем как рыба, так что никогда бы не проболтался ни на каком приеме или в другом заведении с гейшами. На него можно было полностью положиться.

Каждый ресторан с гейшами имел своих постоянных слуг, или хакоя. Само название хакоя — дословно «человек с ящиком» — идет от времени, когда слуги еще носили за гейшами продолговатые ящики из павловнии, где хранились сямисэны. На деревянных гравюрах Утамаро изображены гейши в сопровождении хакоя. Поскольку сами ящики для сялшсэна были тяжелы и громоздки, гейши не могли собственноручно доставить их к месту выступления.

Сегодня сямисэн можно разобрать на три части и уместить в небольшом чемоданчике. Так что теперь его легко можно самой принести для исполнения танца адзума или на репетицию, но раньше не было никакой возможности, уложив его во всю длину в ящик, взвалить себе на плечи.

Эти хакоя получали очень маленькое жалованье от союза гейш, но благодаря чаевым, которые им перепадали от ресторанов и самих гейш, они могли кое-как перебиваться.

Мне всегда было крайне неприятно, чтобы мой хакоя тревожил меня в школе, но это было необходимо в случае неожиданно устраиваемой днем встречи.

Дневные мероприятия, например большой прием на открытом воздухе или прогулка на лодке, оговаривались примерно за месяц, причем нам сообщались день и время. Поэтому я могла заблаговременно отпроситься в школе. Однако, если в Токио неожиданно приезжал какой-либо гость всего на два-три дня, не было иного выхода, как отметить встречу в тот же день.

Тогда я спешно отправлялась домой, подкалывала свои косы, надевала красивое, девичьего фасона кимоно. Можно было выбрать и сине-белое крепдешиновое кимоно с броским оби, если сверху надевалась накидка хаори. Отсюда хакоя и называли само такое мероприятие «идти в чем есть», что попросту означало, что здесь не требуется официального костюма.

В случае подобного дневного мероприятия наш хакоя Хан-тян прежде всего вызывал завхоза школы Ёнэду, который затем, шаркая своими резиновыми шлепанцами, подходил к окну нашего класса и улыбался, обнаружив меня. Это был очень добродушный старик.