Исповедь Макса Тиволи

— Хьюго, старина, может…

И тут произошло чудо:

— Приходите и сфотографируйтесь в восточном стиле, — низким голосом предложило радио. — Ясно и четко, без задержек. Фотостудия Элис и Виктора, восьмая и главная.

— Ну, давай… — заговорил Хьюго.

— Тсс!

— Воспоминания навеки. Я, Виктор Рэмси, это гарантирую.

«Крайслер» резко остановился, стайка птиц взлетела на деревья, откуда опасливо наблюдала, как автомобиль под визг тормозов развернулся и помчался в город.

Студию Рэмси мы нашли без труда. Старомодное двухэтажное здание из кирпича с черными железными цифрами под крышей — 1871. Клумбы под окнами были пусты, виноградная лоза росла в горшке, изначально предназначенном для роз, о которых напоминал один уцелевший белый цветок. Медная плевательница из прошлой эпохи, превращенная в подставку для зонтов. Судя по табличке, в воскресенье студия не работала (хоровое пение из расположенной рядом церкви навело меня на мысль о дне недели).

Поспорив, Хьюго все-таки согласился посидеть в машине: Он обеспокоенно поглядывал на меня, гадая, что я буду делать. Я и сам еще не решил. В глубине здания двигалась тень Рэмси, словно чудовище в мутной воде; он расставлял коробки или таскал ящики. И все же его я не видел.

Произошло второе чудо: дверь оказалась не заперта.

Пахнуло вином и дымом. В глаза бросилась стена, увешанная фотографиями водной стихии, еще на одной стене красовались пшеничные поля, а на маленьких стендах были помещены свадебные, семейные и детские фотографии. В одном углу стояла метла, в другом — прилавок и касса, двери в соседние комнаты были открыты: одна — в темноту, вторая — в мерцающий свет. Свет мерцал из-за движущейся тени.

Внезапно он возник передо мной, мы стояли в одной комнате. Высокий старый мужчина, копна седых волос, глаза навыкате и тонкий интеллектуальный нос. Чего она в нем нашла? Высоченный, с закатанными рукавами и огромными костлявыми руками. Обыкновенный, ничем не примечательный тип. Впрочем, можно ли распознать негодяя по внешнему виду? Он уставился на меня. За окном снова расплакался дождь. Рэмси выглядел крайне ошеломленным.

— Сэмми? — пробормотал он.

И только тут до меня дошло, что я как две капли воды похож на своего сына.

— Нет-нет, меня зовут Тим.

— A-а, Тим, я не поддерживаю скаутов, — с неожиданным британским акцентом проговорил Рэмси. Улыбнулся и шутливо отсалютовал. — Военная муштра, жуть, одним словом.

— Вы — Виктор Рэмси?

— Да.

— Элис ваша жена?

— Была ею. Однако часть магазина по-прежнему принадлежит ей.

— Элис тут больше не живет? Куда она переехала?

— Тим, дай-ка я догадаюсь. Ты начитался детективов. А родом ты, наверное, из Калифорнии.

— У нее был сын.

— Говорю же, тебя выдают автомобильные номера. Видишь, как все просто.

— Элис и Сэмми.

— Да-да, Элис и Сэмми, — отмахнулся он. — Однако это уже не актуально, Тим. Ты пишешь школьное сочинение? Сразу скажу, я не очень-то известен ни в этом городе, ни до твоего рождения. Меня помнят лишь по тем картинам на стенах, и то в Нью-Йорке, а не здесь. Не поленись, взгляни. Ты, видимо, проводишь исследование. Так держать, чертовски рад встрече, так теперь говорят? Я пытаюсь оставаться современным. Чертовски стараюсь. Заходи почаще, Тим. Пока! — И Рэмси скрылся в соседней комнате. Я моргнул и последовал за ним.

— У меня вопрос.

— Передай мне, пожалуйста, ту маленькую кисть, — попросил он. Я оказался в залитой солнцем долине — одной из работ Рэмси — ярком изображении падающих листьев, высокого неподвижного летнего неба, перекосившейся изгороди. Мой соперник стоял на лестнице и раскрашивал листочек на дереве. Чего я хотел от Виктора Рэмси? Убить его? В машине лежит револьвер Тедди, выстрела никто не услышит — по соседству хор завывал «Скалу времен», особенно старались сопрано. А если столкнуть Рэмси с лестницы, скоро ли найдут его кучку костей? Я мог уничтожить Виктора Рэмси тысячей способов, один страшнее другого, но тогда мне это просто не пришло в голову. В той комнате среди осенних листьев мальчик и старик не чувствовали друг к другу неприязни. Оба мы были мужьями, покинутыми любовниками, мы принадлежали к одной вере, по крайней мере в то воскресенье. Нет, я понял, что хотел большего, чем просто адрес: я хотел услышать рассказ человека, также потерявшего свою музу.

— Виктор Рэмси, вы ее любили?

— Кого?

— Элис. Вы ее любили?

— Нет. — Он дорисовывал лист, без всяких усилий завершал его и переходил к новому. Казалось, он не замечал, что беседовал о любви с маленьким мальчиком, я еще ни разу не встречал таких стариков. Художники, насколько я понимаю, тоже в какой-то степени дети. — Наши отношения отличались от тех, что преобладают в этом городе, не знаю, как у твоих родителей, но у нас все было по-другому. — Вблизи я рассмотрел уродливые крылья его носа. — Я почитал ее, Тим. Таких ты больше не встретишь. Сильная, независимая. Я никогда не воспринимал ее как временный дар, не притворялся, будто понимал ее, и когда она захотела уйти, просто отпустил, поскольку она само искусство, сама музыка. — Рэмси дорисовал еще один лист, потом — другой, казалось, они качались на придуманном им ветру. — Тебе не понять. Я не владею словом. Выгляни за дверь, там есть ее фотография.

И верно. Элис лет пятидесяти лежала в пруду, затянутом ряской, словно в ванне, нагая. Нежные руки покрывала рябь, груди под водой съехали набок, бледные соски набухли, Элис усмехалась, глядя в небо, которое благодаря виртуозной экспозиции отражало поверхность пруда и было покрыто рябью от дождя. Элис не была красавицей. И не походила на образ, живший в моей памяти, — симметричный, с влажными губами. Помутневшая от ила вода, улыбка, сияющая из озера. Непостижимо: моя Элис, старая и любимая какой-то новой любовью, плавала счастливая и свободная.

Подмастерья художников, возможно, вам встретится ее портрет, и если так, прошу, храните молчание. Позвольте моей любимой дожить последние дни в покое и мире.

— Она такая, — заметил Рэмси. Ему, похоже, и в голову не приходило, что он показывает ребенку фотографии голых женщин. — Я разъяснил ей основы, она была особенной, перед камерой становилась совсем другим человеком. Она тут почти на всех фотографиях.

Я огляделся и понял, что ее портреты висели повсюду: Элис с забавным выражением лица поедает инжир; полуобнаженная Элис у бельевой веревки, в глазах сияет солнце; Элис дремлет в привычной позе; в каждой рамочке Элис все старше и старше. Образы, которые так хорошо тебе знакомы, Сэмми. Каталог лет, прожитых без меня. Я стоял и смотрел на женщину, которую по-настоящему так и не узнал.

— Рядом с ней я молодел год за годом, — тихо произнес Рэмси.

— Где она теперь? — задал я главный вопрос.

Рэмси назвал деревню в двух днях езды отсюда.

Я не посмел уточнить адрес.

— Вы познакомились в Калифорнии?

Он кивнул и прикрыл глаза, подбирая цвет для следующего листочка.

— В Пасадене. Я был знаком с ее матерью и пригласил Элис поработать со мной. Как мне повезло, что она согласилась.

— Почему?

— А?

— Почему она согласилась? — вскрикнул я.

Я хотел сказать, почему она согласилась покинуть меня. Однако Виктор ничего не понял. Он посмотрел на меня без всякой жалости.

— Ну, малыш, она не любила меня.

— Ясно.

— Ты не подержишь лестницу?

— Конечно.

Рэмси невинно улыбнулся. В тот момент я был готов нарисовать его вместе с невестой: Элис неловко суетится вокруг маленького Сэмми, престарелый Виктор что-то бормочет и улыбается смеху жены. Три тюльпана на подоконнике, макаронный пирог в печи, аромат «Редивива». Какой прекрасной жизни Рэмси лишился!