Итоги № 28 (2012)

— Анна картину видела?

— Говорит, что да. Вроде бы понравилась. Я не расспрашивал...

— Искать ее тогда не пытались?

— Предпринимал какие-то шаги, но это было бессмысленно. Пробовал писать запросы, слать письма. Пустая затея! Я сознавал, что жене помогли уехать, сама она этого не смогла бы сделать.

— Где встретились с Аней?

— В Нью-Йорке. Она там живет и работает. По-русски говорит с сильным акцентом, но главное, что у нее ментальность американки. Выросла в той среде.

— В итоге вы нашли дочь?

— Нет, она проявила инициативу. Когда в очередной раз полетел по делам в Штаты, общие знакомые позвонили и спросили, могут ли дать Анюте номер моего телефона в гостинице. Вот так и встретились. Посидели в отеле, поговорили, потом пошли в ресторан...

— Узнали бы в уличной толпе?

— Мы ведь расстались, когда дочери было четыре года. Я видел ребенка, а тут взрослая девушка... Нет, при случайной встрече на улице прошел бы мимо. Одно дело, когда растишь и воспитываешь человека, и совсем иное, если столько лет живешь порознь с ним. Потом сложно восстановить порушенные связи. Зова крови мало, должно быть кое-что еще. Мы с Аней поддерживаем отношения, но достаточно формальные. Пока прорыва не случилось. И в Москву ко мне она не приезжала, хотя я дважды звал, предлагал сделать приглашение для визы... Суммируя сказанное, могу констатировать: сюжета для второй части «Американской дочери» нет. Хотя отношения с Анютой, может, еще и разовьются, изменятся к лучшему. Нужно время... В последний раз мы встречались в Миннеаполисе. Меня сделали почетным профессором местного колледжа, где читают курс лекций по мировому кино и используют мои фильмы в качестве наглядного пособия. Дочка специально прилетала, чтобы повидаться.

— Ваш сын Иван учится во ВГИКе. Очень уж предсказуемо, Карен Георгиевич, не находите?

— Да, закончил третий курс режиссерского факультета у Владимира Хотиненко. Внешне все банально... Но, клянусь, не двигал Ваню в эту сторону. Слишком хорошо знаю мир кино, чтобы желать своим детям идти в него. Состояться в нашей профессии удается очень немногим. Всем, кто сумел чего-то добиться, невероятно повезло. А уж тех, кто волен снимать, что хочет, можно с полным основанием назвать баловнями судьбы. Звезды на небе должны сойтись. Любой выпускник медицинского института имеет право работать врачом. Кто-то, вероятно, со временем будет академиком, великим хирургом или кардиологом, а другие останутся рядовыми участковыми, но их не лишат профессии, не прогонят из нее. И человек с дипломом педагогического вуза всегда сможет учить детей в школе, если захочет этого и будет соответствовать требованиям учебного заведения. Но студенту режиссерского факультета ВГИКа никто не гарантирует, что он снимет хотя бы одну картину. Таланта мало. Нужно еще и везение. Рисковая профессия, без полутонов: или-или. Сыновья все прекрасно знают, не раз говорил им об этом, честно предупреждал. Но, кстати, если брать совсем строго, у Вани с Васей кинематографические корни с маминой стороны гораздо глубже, чем с отцовской. Моя бывшая жена Даша Майорова — актриса, их бабушка была монтажером, дед Игорь Петрович — знаменитый звукорежиссер, работавший на ста с лишним картинах, включая «Летят журавли», «Любовь земная», «Ко мне, Мухтар!». Прадед же — классик отечественного кино. Василий Пронин был оператором на «Путевке в жизнь», как режиссер снял «Хождение за три моря», «Казаков» с Анатолием Папановым и Зинаидой Кириенко... Словом, Ване есть на кого равняться в профессии.

— И Василий собирается двигаться по тем же стопам?

— Сложно сказать. Пока особых позывов не замечаю, хотя снял его в эпизодической роли в «Исчезнувшей империи». Взял в фильм, что называется, на память, хотя Вася оказался на месте, ничего не испортил. Нет, стараюсь на сыновей не давить, все должно идти естественным чередом. Лучшая гарантия, что жизнь получится. По крайней мере, у меня последние шестьдесят лет было именно так. Надеюсь, продолжение последует в том же русле...

— Ну да, для вас ведь только первый звонок прозвенел, Карен Георгиевич. До последнего еще есть время.

— Остается верить... Что же касается приза «За честь и достоинство», который обычно вручают стоящему на пороге вечности, более нелепое название для награды, на мой взгляд, трудно придумать. Эти качества способны украсить любого человека, но они не являются основополагающими для людей кино. Более того, их сложно даже назвать особо востребованными. Знавал я коллег, не обладавших ни честью, ни достоинством, но при этом чертовски талантливых. Одно абсолютно не исключает другого. Так что приз звучит несколько сомнительно... Впрочем, мне пока он не грозит. Сейчас вот приду в себя после «Белого тигра» и начну потихоньку прощупывать почву вокруг, искать направление, в котором дальше двигаться. Нельзя застаиваться. Не менее важно и не пропустить момента, когда покажется, что уже едешь, а сам продолжаешь топтаться на месте. Сохранять адекватность трудно, рано или поздно интуиция всем начинает отказывать. Хотелось бы, чтобы попозже...

ХЭМбургер / Искусство и культура / Литература

ХЭМбургер

/ Искусство и культура / Литература

Имя классика мировой литературы американцы превратили в ходовой товар, который и продается хорошо, и покупается отменно

В Советском Союзе поры оттепели и раннего застоя Эрнеста Хемингуэя не просто любили, а боготворили. Каждый уважающий себя интеллигентный дом физиков-лириков имел на видном месте портрет Папы Хэма, ну вы знаете, где он с седой бородой, трубкой, в свитере грубой вязки. Ему даже подражали кто литературной манерой, а кто и просто внешним видом.

Недавно в США кабельный телеканал HBO выпустил телефильм об отношениях Эрнеста и его жены Марты Геллхорн. Фильм поставил Филип Кауфман, увековечивший себя «Невероятной легкостью бытия». Ее играет Николь Кидман, его — Клайв Оуэн. Это про третью жену писателя. А про вторую, Полин Пфайффер, накануне вышла книжка Рут Хокинс под мыльнооперным названием «Невероятное счастье и финальная печаль: брак Хемингуэя и Пфайффер». Словом, Хемингуэй не просто крупнейший американский писатель XX века, лауреат Нобелевской премии 1954 года. Он — романтический и трагический миф, фонтанирующий все новыми версиями, которыми кормится уже не одно поколение популяризаторов. Он — праздник, который всегда с нами, если перефразировать русское название одного из самых знаменитых его романов. По-английски — A Moveable Feast. То есть праздник мобильный, переносной. Корреспондент «Итогов» устроил себе мобильный праздник, отправившись в Ки-Уэст, на самый дальний остров в архипелаге островов Киз, примыкающих к южному берегу Флориды. Здесь расположен Дом-музей Эрнеста Хемингуэя.

Дом 1 и 2

Заранее списавшись с Домом-музеем Хемингуэя, я получил согласие на приватный тур в сопровождении Дейва Гонсалеса, директора дома. Он оказался, как я и ожидал, человеком с седой бородой. Спрашиваю: похожесть на мэтра — условие работы в музее? Нет, говорит, хотя двое других экскурсоводов — тоже бородачи, а Стэн — вылитый Хемингуэй. Стэна я так и не видел, но охотно верю.

Предварительный разговор сразу же обозначил табуированные темы. Как сотрудник музея Дейв признался, что не может комментировать скользкие моменты. Например, историю одного из трех сыновей Хемингуэя, Грегори, который к концу жизни стал трансвеститом и поменял имя на Глория. Впрочем, нынче любые запретные темы открываются, как Сезам, одним волшебным словом — «гугл». Что я сделал потом, погрузившись в подробности шебутной жизни Грегори-Глории с наркотиками, алкоголем, психозами и кучей женщин и детей. Папа Хэм как-то назвал его «самым большим темным пятном в нашей семье — кроме меня».

Грегори и Джек умерли лет десять назад, из сыновей жив лишь Патрик. Спрашиваю: чем занимается? Ответ Дейва: «Ловит рыбу в быстрой воде и коллекционирует чеки с отчислениями за книги отца. И не только. У него право на имя, так что весь мерчендайзинг, будь то линия мебели или рыболовные снасти с именем Хемингуэй, приносит ему деньги».

Любопытно, что дом в Ки-Уэсте не принадлежит ни Патрику, ни одному из многочисленных внуков писателя, а принадлежит совершенно посторонним людям. Как это получилось? После смерти Хемингуэя, рассказывает Дейв, его сыновья продали дом в Ки-Уэсте владелице ювелирного магазина Бернис Диксон. Она ютилась скромненько в гостевой части дома, а основные комнаты открыла для публики как мемориальный музей Хемингуэя. Бернис, которую все здесь вспоминают добрым словом, умерла в конце 80-х, и теперь домом владеет ее семья, а точнее, трастовый фонд, опекунами которого они все являются.

А начался роман с Ки-Уэстом так. По совету Джона Дос Пассоса, писателя и товарища по «потерянному поколению», обретавшемуся в Париже в 20-е годы, Хемингуэй в апреле 1928 года впервые приехал в Ки-Уэст. Причем не прямиком из Франции, а через Гавану, которая тоже ему очень полюбилась. В Ки-Уэсте его и Полин должен был поджидать подарок для новобрачных от Гаса, богатого дядюшки Полин, — новенький Ford Roadster. Но машина где-то застряла в дороге, и дилершип Ford настоял, чтобы новые хозяева бесплатно пожили в апартаментах над шоу-румом на Саймонтон-стрит. Эрнест и Полин приняли предложение. Три недели продлилось ожидание автомобиля, за это время он закончил роман «Прощай, оружие!». Вскоре по приезде Хемингуэй подружился с Чарлзом Томпсоном, владельцем магазина хозяйственных товаров. Тот ввел писателя в упоительный мир спортивной рыбалки. Подружилась чета Хемингуэев и с самим Ки-Уэстом, где они решили поселиться и со временем, в 1931 году, приобрели на деньги все того же дядюшки Гаса дом. Дом как дом, бывают во Флориде куда круче. Построен в 1851 году в испанском колониальном стиле из природного камня. В состоянии он был никудышном, но новые хозяева зрили в корень. Главное — удобство планировки и прочность конструкции. Затеяли грандиозный ремонт, добавили кое-что и превратили дом в конфетку.