Итоги № 35 (2012)

Отца забрали в 39 лет вполне здоровым человеком. Через несколько месяцев каторги он стал полным инвалидом. Через три года палача Ягоду заменил палач Ежов. Под это дело часть заключенных, отбывших свой срок, отпустили. Отца как безнадежно больного выпустили с запретом селиться в Москве. Он нашел пристанище в Калуге. Мы решили перебраться к нему. Одно из моих последних воспоминаний о московской квартире — сосед дядя Гриша. Он был каким-то милицейским начальником. Красавец: белый шлем, отменный мундир. Очень приветливый, и семья у него была симпатичная. Помню, когда отец вернулся домой с каторги, дядя Гриша его не выдал, хотя это было опасно. Но незадолго до нашего отъезда с ним словно что-то произошло. Он стал нервный, грубый. Сидел вечерами на кухне и заряжал маленькие патроны для револьвера — много-много… А я был любознательным, из своей любимой книжки «Сто тысяч почему» уже знал, что, когда загорается порох, он мощным давлением выталкивает пулю. А тут на кухне прямо этот опыт вживую. И я попросил дядю Гришу показать мне это. Он неохотно показал, вынул пулю, насыпал на блюдечко порох и поджег его. А потом сказал: «Вот так это все и происходит». Только спустя какое-то время я понял, для чего дядя Гриша каждый день заряжал обоймы. Я понял, почему он такой нервный. Он занимался ночными расстрелами. Его жена почти сошла с ума. Да и сам дядя Гриша сдвинулся и был списан как неработоспособный человек.

Мы обменяли нашу одну комнату на три комнаты в бревенчатом доме в Калуге. Отец полулегально подрабатывал в Москве на заочном отделении института иностранных языков на Кузнецком Мосту. Руководила им сестра бывшего начальника ОГПУ Менжинского. Эта женщина была свободна в выборе преподавателей и собрала себе компанию из людей, владеющих самыми разными языками.

В 1937 году в нашей семье родился четвертый ребенок — мой младший брат Яков. Мать завернула его в конвертик и дала мне вместе с запиской, в которой было расписание, когда и чем кормить. Так я стал воспитателем детей. А мама работала в Москве — в медико-генетическом институте. Руководил им Соломон Григорьевич Левит. Он отличался массой достоинств, был ярым большевиком. Правда, от репрессий это его не спасло, властям не нравилась самостоятельность его суждений. Его расстреляли в том же 37-м. Расстрел Левита фактически означал закрытие института. Мать переквалифицировалась в школьного учителя русского языка и литературы. Отцу тем временем становилось все хуже. В нашем промерзшем доме, протопить который было невозможно, он лежал, укутанный чем только можно. Спасти его мы не смогли.

Еды в городе практически не было. Помню, только-только был заключен пакт Молотова — Риббентропа. По достигнутым договоренностям в Германию из СССР шли эшелоны с зерном, нефтью, салом. Мы кормили будущего врага. В то же время в Калуге, через которую шли эти эшелоны, хлеб считался высочайшим благом. Я гордился тем, что был его добытчиком. А что такое добытчик? Это значит: с ночи встать в очередь, чтобы утром купить хлеб. Если занять очередь позже, уже не достанется. Ходили люди и пересчитывали очередь, рисуя на руке химическим карандашом номер. Наступало утро, открывали магазин, и начиналась бешеная давка, в которой выкидывали любого человека, но только не детей. Однажды я принес хлеб, который внутри был с солью и льдом. С жадностью мы с братьями съели его, у меня и у младшего Якова началась кровавая дизентерия. Мать на руках отнесла нас в больницу, ходить мы уже не могли. В 39-м году еще не было антибиотиков, нас лечили сульфатом натрия. Это было не лечение, а ужас! Почему мы не умерли, никто не знает. Наверное, калужский период в жизни нашей семьи был самый страшный...

Выздоровев, я пошел в школу, где незадолго до этого был учителем физики Циолковский. Одно из самых сильных впечатлений моего детства — приборы и аппараты, созданные руками Циолковского для школьного физического кабинета.

— Как для вас началась война?

— Для нас со старшим братом с большим трудом достали две путевки на июль в пионерский лагерь. Он был у деревни Сенькино вниз по Оке, под Серпуховом. Это был поразительный лагерь, располагавшийся в старом господском доме. Но самое удивительное, что там кормили три раза в день. Это было незабываемо. Помню, нам играл на аккордеоне слепой человек, весь в оспинах. Мы пели песни, а над нами летали черные самолеты. Мы им кричали «ура», а потом вдруг кто-то объяснил: это же немцы. В середине июля пришел приказ: немедленно всех детей развезти по домам. А вот покидать Калугу без документов, разрешающих эвакуацию, запрещалось, хотя к тому времени беженцы с запада уже шли сплошным потоком. Мать побежала в горисполком и застала там такую картину. За столом председателя сидел раненый лейтенант и в телефонную трубку отдавал какие-то команды. Он увидел мать, а вид у нее был характерный, не оставляющий сомнений в принадлежности к определенной национальности, и спросил: «Зачем вы остались? Вы же здесь погибнете!» Он объяснил ей, что на вокзале стоит последний эшелон с семьями командиров Красной армии, который будет пробиваться через фронт, поскольку фашисты уже перерезали дорогу в районе Алексина. «Больше у вас выхода нет, погибнете», — сказал он. Так бы и было. Потом мы узнали, что всех оставшихся в городе евреев собрали в одну церковь и взорвали.

Мы прибежали на вокзал, где стоял эшелон. Это были пульмановские вагоны. Каждый рассчитан примерно на то, чтобы в него загрузились две семьи с мебелью, со всем имуществом. Двери были заперты, и никто никого внутрь не пускал. Состав не отправлялся по двум причинам: не было машиниста и немцы перерезали путь. И тогда друг нашей семьи учительница Агафья Дмитриевна Карева сделала вещь, которую можно объяснить только верой людей в Бога. Она в щель одного из вагонов обратилась к людям с проповедью, мол, побойтесь Бога, как можно?! Она крестилась и плакала, умоляла, и дверь приоткрыли. Через некоторое время я увидел, как по перрону раненый летчик с револьвером в руке тащил за шиворот к паровозу машиниста. В общем, мы поехали. Во время налетов все выскакивали из вагонов и прятались от бомбежки. До Тулы добирались около двух суток. Соседи по вагону ничем с нами не делились, а есть хотелось очень. Две недели мы ехали без всякого снабжения. У нас был с собой только кусок колотого сахара и немного манной крупы. А мимо нас с запада на восток шли эшелоны с продовольствием. На одной из станций стояли вагоны с зерном и рисом, которые охранял красноармеец с винтовкой. Помню, я принес матери котелок украденного из вагона зерна, красноармеец сделал вид, что не заметил. Мать меня уже не упрекала...

Во время этого переезда мы потеряли младшего брата, который умер от голода. В это же время в Москве умерла моя сестра. Нас осталось трое детей из пяти. На время мы осели в Оренбургской области.

— И все же ваша семья смогла вернуться в Москву во время войны...

— Чтобы уехать в Москву в военное время, нужен был особый вызов. Старший брат Эммануил получил такой вызов, поступив в МГУ. Он в 15 лет сдал экзамены и был зачислен на мехмат. Летом 44-го брат заболел менингитом в тяжелой форме. Было ясно, что он должен умереть. Его уже из палаты вынесли в коридор умирать, а он вопреки всему выжил. Мать, вызванная к нему, после этого случая осталась в Подмосковье, устроившись завучем в детдом, и вызвала к себе меня и Якова.

— Ведь вы тоже, как и брат, поступали в МГУ?

— В то время, а это был 46-й год, поступать в университет можно было с 17 лет. Мне 16. Чтобы сдавать экзамены в этом возрасте, требовалось разрешение от Министерства просвещения. Замминистра профессор Фигуровский разрешил, но при этом сказал: «Недоберешь баллы — ко мне не приходи». Экзамены я сдал благодаря своему энтузиазму и моим учителям. Тогда в МГУ поступали фронтовики, и для них не было ограничений. Они могли поступить со всеми тройками. А для школьников из 25 баллов надо было набрать все 25. Я получил все пятерки и одну четверку за сочинение, написав в слове «юность» две «н». Это значило, что я не поступаю. Но меня приняли — 31 августа брат увидел меня в списках. Прямо ранним утром 1 сентября надо было найти какую-то приличную одежду, и мать попросила у знакомого старого фронтовика стеганку. Замечательна эта стеганка была, с медными пуговицами, которые следовало мелом начищать.

— На годы вашей учебы на биофаке пришлось так называемое дело генетиков. Что тогда происходило в научном мире?

— 4 ноября 1947 года в «Литературной газете» вышла огромная статья под названием «О внутривидовой борьбе». Известно, что по Дарвину эволюция происходит в результате конкуренции за условия существования, пищу, воздух, пространство. В «Литературной газете» было написано, что все это не так, что внутривидовая борьба — выдумка. Я цитирую куски из этой статьи из года в год, потому что никто, кроме меня, из моих близких ее не читал. Она начинается словами: «Заяц зайца не ест». И всякий, кто прочтет эти слова, понимает, что заяц на самом деле не ест зайца. Дальше: «Волк волка не ест». А третья фраза замечательная: «Волк зайца ест». И на всю полосу рассказ о том, как кто кого не ест и кто кого ест. Подпись под статьей — Лысенко. Надо сказать, что Трофим Лысенко словом не владел да и вообще был безграмотен. А статья была написана прекрасным литературным языком. Как потом мы узнали, писал ее Исай Израилевич Презент, идеолог и правая рука Лысенко. Помню, как все развеселились на факультете, прочитав статью, ходили по кабинетам и цитировали отрывки из нее. Утром на биофаке устроили шумное сборище, решили даже вызвать Лысенко на дискуссию. Он не пришел, а вместо него выставили замечательного человека Федора Андриановича Дворянкина. Чем он замечателен? Тем, что умел вести дискуссию так, как это делают полемисты. Он мог достать из головы любую цитату, близко к тексту излагал целые куски из классиков марксизма. Профессора Московского университета таким искусством не владели. А дальше развернулись события, ставшие самыми драматичными и кровавыми в истории отечественной науки. Биология в нашей стране была разрушена в период с 31 июля по 7 августа 1948 года. Именно тогда состоялась сессия Всесоюзной сельскохозяйственной академии имени Ленина (ВАСХНИЛ), открывшаяся докладом Лысенко, который писали целой бригадой. Он назывался «О положении в биологической науке». На сессии один за другим выступали назначенные, а не выбранные академики, которые заявляли, что генетика — буржуазная лженаука. Ужасные были доклады. Большую часть из них сделали люди, которые знали, что совершают подлость. Другая часть была просто невежественна, как был невежественно и фанатично убежден в своей правоте и сам Лысенко. А Исай Презент все знал и особенно прекрасно знал, что совершает подлость, уничтожая науку.

Среди тех, кто выступил на сессии ВАСХНИЛ за науку, было четыре человека. Тишайший интеллигентный академик Иван Иванович Шмальгаузен. Он не был пригоден для борьбы, к тому же болел. Второй — Антон Романович Жебрак, заведующий кафедрой генетики Тимирязевской академии — спокойно рассказывал о достижении генетики в сельском хозяйстве, в то время как публика на него буквально кидалась. Его пытался прервать Лысенко, но по существу ему возразить никто не мог.

Еще одним героем, взявшим слово, стал маститый академик Василий Сергеевич Немчинов — директор Тимирязевской сельхозакадемии. Во время его выступления вся свора лысенковцев рычала. Следующим докладчиком был Иосиф Абрамович Рапопорт. Уникальная личность. Он ушел на фронт 25 июня 1941 года, накануне защиты докторской. Получил несколько ранений. Пуля прошла через височную кость, после чего он потерял глаз, и все равно через месяц с небольшим вернулся в ряды Красной армии. Рассказывали: идет сессия ВАСХНИЛ. Выступает тот самый Презент. В первом ряду сидит Рапопорт, десантник, разведчик, не раз бравший в плен языка, на глазу — черная повязка. Презент не успел договорить, как оказался в руках Рапопорта. Он пытался что-то сказать, но в микрофоне раздавались не вполне печатные слова Рапопорта. «Это ты проливал кровь?» — спрашивал он Презента, который, как всем было известно, не воевал. Не сразу удалось вырвать докладчика из рук Рапопорта. А потом, по рассказам, он сел в первом ряду и своим единственным глазом сверлил выступающих, и все уже старались быть более аккуратными в выражениях. В стенограмме заседания это отражено очень кратко: «Хулиганская выходка Рапопорта».

В 1988 году на биофаке МГУ устроили собрание, посвященное 40-летию сессии ВАСХНИЛ. Я был в президиуме, и надо же, в зал заходит седенький старичок, тихий-тихий, с белой повязкой на глазу. Это был Рапопорт! Я так обрадовался, что стал просить: «Иосиф Абрамович, расскажите, как вы душили Презента». Он на меня посмотрел укоризненно-кротким взглядом и сказал: «Ну что вы, дорогой мой, разве я мог бы душить человека?..» В 1989 году указом Горбачева Рапопорт получил звание Героя Соцтруда как борец за истинную науку. Через несколько месяцев его насмерть сбила машина.

Кстати, одну интересную историю, связанную с Презентом, я узнал от Владимира Яковлевича Александрова, автора книги об истории нашей биологии. Из года в год они вдвоем с другом, академиком физиком Флеровым, летом отправлялись в путешествия. Собирали грибы, ловили рыбу, снимали цветные диапозитивы. В тот год, а дело было в конце 60-х, они забрались на край света — на Командорские острова. Поселились в домике зоологов-наблюдателей у самого большого лежбища котиков. От дома на берег был проложен длинный, почти 1000-метровый дощатый коридор-туннель. По нему можно было доходить до скопления котиков и наблюдать их личную жизнь сквозь щели в стенах. Крики чаек, шум прибоя, блеск и сверкание волн... Безмятежная жизнь Александрова вдруг резко нарушилась, когда из поселка прибыла очередная группа туристов. Молодые люди окружали невысокого пожилого человека, с восхищением слушая его рассказы. Это был... Презент. Александров почувствовал, как у него повышается давление. Пришел безмятежный Флеров. Он не мог понять столь сильных чувств. А для Александрова отдых был отравлен. Два дня он не выходил из дома. Однажды утром он увидел, как Презент пошел по коридору смотреть котиков. Александров двинулся за ним. В темном коридоре отдавались грузные шаги Александрова по дощатому настилу. Презент ушел далеко вперед. В самом конце коридора он приник к щели, наблюдая за жизнью котиков. Услышав шаги, обернулся. Он не мог разглядеть, кто стоит над ним. «Встаньте! — сказал ему Александров. — Как вы смеете быть в одном месте со мной? Вы виновник несчастий нашей науки и многих людей! Убирайтесь отсюда!» Перепуганный Презент забормотал: «Нет, нет, мы не убивали Вавилова!» Постепенно Александров понял, что положение тупиковое — не будет же он убивать человека, — и слегка посторонился. Презент шмыгнул у него под рукой и, убыстряя шаги, исчез. Он уехал в поселок и с ближайшим пароходом переправился на материк. Говорили потом — но кто знает, правда ли это, — что потрясенный Презент осенью того же года ушел из дома, примкнул к цыганскому табору и вскоре умер от инфаркта.