Итоги № 37 (2012)

Не менее забавная и грустная история была, когда выпускал «Недоросля» на Литейном. После скандала с «Розой» главрежу Якову Хамармеру и директору театра Вере Толстой запрещали иметь со мной дело, но наш изначальный уговор был рассчитан на две постановки, и люди решили сдержать данное слово, что требовало немалого мужества по тем временам. Мы девять месяцев репетировали, наконец закончили. Решение быть или нет спектаклю зависело все от того же завсектором обкома. Накануне прошел слух, что его снимают с должности. Видимо, в последний рабочий день в человеке проснулась совесть, а может, элементарно было лень напрягаться, но, сначала покритиковав меня за искажение и осовременивание классика, после поистине мхатовской паузы он сказал, махнув рукой: «Впрочем… пусть идет!» И худсовет с облегчением выдохнул, поскольку морально настраивался на худшее… Такие моменты придавали жизни особо терпкий вкус и запах.

Сегодня вспоминаю об этом легко, а тогда приходилось не слишком сладко. Сами подумайте: десять лет безработицы! Постановки случались раз в год, а то и реже, деньги за них платили крошечные…

— И как выкручивались?

— Мы с Танюшей иногда вспоминаем это время и сами понять не можем. Жена работала артисткой, но зарплата у нее тоже была маленькая… Любимая тетя Люба периодически под завязку забивала продуктами наш холодильник. Специально приходила, когда никого не было дома, чтобы не ставить меня и Таню в неловкое положение. Я всегда страшно раздражался, сердился на тетю и лишь потом, спустя много лет, понял: может, мы и продержались именно благодаря этим продуктовым передачам... Иногда случалась подработка, как-то я сделал пятидесятиминутный радиоспектакль «Завтрак у Тиффани» по роману Трумэна Капоте. Постановка кому-то из начальства не понравилась, ее не давали в эфир, но редактор попалась настойчивая, дошла до председателя Ленинградского телерадиокомитета Филиппова, как водится, бывшего секретаря обкома партии. Высокая комиссия терпеливо прослушала запись, после чего каждый из ее членов стал объяснять, чем именно плох спектакль. Я сидел в уголке и ждал окончания экзекуции — маленький, худенький, порядком загнанный жизнью и обстоятельствами… Филиппов долго молчал, а потом с революционной прямотой заявил: «Ну и х..ню вы наделали! Все это слишком художественно и нах… не нужно рабочей молодежи». Потом окинул взглядом собравшихся и неожиданно добавил: «А в общем, х… с ней, пусть идет!» И спектакль пустили в эфир… До сих пор не понимаю, почему. Может, Филиппов хотел продемонстрировать свою широту и независимость от предыдущих мнений?

— Из-за чего, к слову, вы в опалу угодили?

— Наверное, мои спектакли «не попадали в струю», выламывались из общего ряда. Кроме того, в последний год работы в ТЮЗе я подпольно поставил «Мать Иисуса» Володина. Замечательная пьеса! Сегодня она показалась бы недостаточно религиозной и слишком светской, а тогда воспринималась как непозволительная клерикальная пропаганда и была официально запрещена. Мы репетировали по ночам в зале на пятом этаже (теперь это Малая сцена ТЮЗа), потом точно так же под покровом темноты я устраивал закрытые просмотры, проводя зрителей за руку и уговаривая охрану театра никому не рассказывать о происходящем. Но шила в мешке не утаишь. О вольнодумстве в ТЮЗе стало известно кому положено. Это поссорило меня с главным режиссером Зиновием Корогодским. В довершение ко всему за мной закрепилась репутация молодого экстремиста…

Ушел я добровольно, написав заявление по собственному желанию, поскольку понял, что не могу более оставаться под крышей официального театра. У нас был успешный творческий союз с Зиновием Яковлевичем, когда он разрушился, дальнейшее пребывание в ТЮЗе стало бессмысленным.

— А трудовая книжка? Куда ее положили, чтобы не прослыть, как Бродский, тунеядцем?

— Честно говоря, даже не вспомню. Наверное, отнес в Театральный институт. Там ни в какую не хотели брать меня в штат, хотя преподавать актерское мастерство я начал, по сути, сразу после получения диплома, на следующий год после окончания института. Так, собственно, родился курс «Нашего цирка», потом «Братьев и сестер», «Братьев Карамазовых»… Сегодняшняя основа МДТ — мои ученики разных лет. Из самого первого набора, тюзовского еще, Танюша Шестакова, жена, и не так давно покинувший нас замечательный Коля Лавров. И дальше имена любимых учеников, ставших мастерами, можно перечислять долго…

В последние десятилетия понятие ученичества уходит из сознания людей, нынче не учат, а оказывают образовательные услуги, что, согласитесь, не одно и то же. Ведь главная задача заключается не в передаче знаний, а в наследовании человеческих ценностей. Впрочем, это тема для отдельного большого разговора.

— Мысль об уходе из профессии вас посещала, Лев Абрамович?

— Ни разу. Даже во времена самых жестоких обломов, когда сидел без работы. Видимо, я упрямый человек, не привык сдаваться. Было другое — тоска. Казалось, ничего не изменится до скончания веков, все так и будет тянуться. Вдруг физически ощутил, что такое безвременье, и захотел выразить его в спектаклях. Может, мое настроение чувствовалось на расстоянии, поэтому постановки так часто зарубали?

— А уехать из страны?

— Парадоксально, но и об этом почти не думал, хотя никогда не осуждал выбравших путь эмиграции. Кто-то покидал Родину с надеждой, другие ехали от отчаяния, третьи бросали вызов себе и обстоятельствам. Поэтому проводы тоже бывали и радостными, и грустными, больше похожими на похороны. Иногда я даже завидовал тем, кто решился на столь отчаянный шаг, но всегда понимал, что сам никуда не уеду. Чувствовал себя рожденным на этой земле и долженствующим сделать что-то полезное именно здесь… Потом стал ездить по миру, открыл для себя множество замечательных мест, но так и не нашел ответ на вопрос, где хотел и мог бы жить, кроме России. Да, пожалуй, нигде. При всей ужасности того, что наблюдал и порой наблюдаю вокруг…

Сибирь для меня родная земля, русский Север, Поволжье... Везде чувствую себя хорошо, как дома. Нигде не смогу заниматься театром так, как здесь. Хотя есть очень много предложений из-за рубежа, не хочется. Во-первых, чужой язык, во-вторых, совершенно иное устройство театра… Первый раз в Париж я попал, кажется, в 1977 году. Это было настоящим чудом! Меня включили в группу молодых актеров и режиссеров для туристической поездки. Путевки нам продали с большой скидкой, и все равно я собирал деньги по друзьям и знакомым. До сих пор помню, кто и сколько одолжил. Я долго не верил, что выпустят из страны, поскольку перед этим мои поездки дважды зарубали. Сначала должен был лететь с ТЮЗом на гастроли в Англию. Самолет в девять утра, а накануне в одиннадцать вечера мне сообщают: остаешься дома. Ребята потом привезли в качестве сувенира табличку из забронированного для меня номера в отеле. На ней было написано Lev Dodin... Через какое-то время планировался очередной выезд, и меня снова высадили в последний момент. Словом, мысленно я смирился, поэтому к Франции готовился, но внутренне настраивался на худшее. Даже чемодан не собирал до последнего момента, чтобы не выглядеть дураком. Студентам своим в Театральном институте сказал, что еду по делам в Москву.

Делегацию отъезжающих собрали в Министерстве культуры, вручили заграничные паспорта, полтора часа инструктировали, рассказывая, какая честь нам оказана и как следует себя вести с иностранцами. Я смотрел на визу и продолжал не верить в чудо. Мы приехали в аэропорт, прошли таможню, пограничный контроль... Я все озирался по сторонам, ждал, когда же меня остановят. И тут объявили задержку рейса. В мозгу мелькнуло: «Ну вот! Что и требовалось доказать!» Я посмотрел на попутчиков и понял, что примерно у половины нашей компании было такое же настроение. Мы дружно пошли в ресторан, расположенный в зоне вылета, и крепко выпили. Как только все набрались, позвали на посадку. Лишь в момент, когда шасси самолета оторвались от взлетной полосы, я понял, что лечу во Францию! Поездка была замечательная — Париж, берега Луары, Версаль… И вот возвращаюсь в Москву. Рейс был вечерний, поэтому остался переночевать у приятеля. Звоню в Ленинград, чтобы сказать маме: я вернулся, все в порядке. Она берет трубку и начинает спрашивать: «Лева, это ты? Ты в Москве?» Я ничего не понимаю и раз за разом повторяю: «Да, мама, я прилетел, все хорошо…» Понадобилось минуты три, чтобы объяснить, казалось, очевидное. И только через несколько дней, когда я уже был в Питере, мама призналась, что не ожидала моего возвращения, она не сомневалась: я останусь во Франции, использую единственный шанс. Действительно, я не имел постоянной работы, часто сидел без денег, числился гонимым, но мне и в голову не приходило бежать на Запад…

Когда в августе 91-го случился путч, мама позвонила в театр и стала кричать в трубку: «Лева, ну почему ты не слушал моих советов? Сколько лет твержу, что отсюда надо уезжать!» Нет, для меня вопрос так не стоял. Я очень упрямый, люблю то, что люблю, хочу то, что хочу, и не согласен на другое…

Продолжение следует.

Померещилось / Искусство и культура / Художественный дневник / Кино

Померещилось

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Кино

В прокате итальянская лента «Присутствие великолепия»

Пышность итальянского языка причудлива, поэтому название фильма Magnifica presenza по-русски звучит, будто сделанное гугл-переводом. Возможно, было бы грамотнее «Великолепное присутствие», но и оно ничего не проясняет в картине Ферзана Озпетека, турка, уехавшего в юности в Италию учиться да так и оставшегося на новой родине. Сам автор рассказывает, что вдохновил его на эту историю странный случай с одним другом, который, сняв красивый особняк в Риме, однажды увидел, как в телевизоре мелькнули женщина и девушка. Проведя расследование, арендатор узнал, что во время войны мать и дочь выбросились здесь из окна, испугавшись бомбежек. Насколько я понимаю, вот этот волнующий момент контакта с другой реальностью Озпетек и назвал «присутствием великолепия».

Впрочем, герою фильма, простоватому застенчивому парню Пьетро (Элио Джермано), поначалу видения, посещающие его, не кажутся великолепными. Он приехал из провинции в Рим, чтобы попытаться стать актером. С помощью бойкой троюродной кузины Марии из разряда «седьмая вода на киселе» (Паола Миначчони) он снимает изумительную старинную квартиру с балконом в сад за сущие гроши. Что-то тут не так, и какая-то заплаканная девица забирает свои вещи. Но отказаться от такой прелести невозможно. Пьетро ходит на кастинги, ночами работает в пекарне, мается по какому-то Массимо и с наслаждением падает на огромную кровать. Но раз ему что-то мерещится в зеркале, потом на подушке рядом останется вмятина от невидимки, и вот уже покой нарушен — Пьетро крадется по квартире с крестом, сложенным из двух веток, шарахаясь от собственной тени. И однажды возникшие ниоткуда люди, одетые по моде прошлого века, в гриме, с накрашенными глазами, спросят его, почему он так невежлив с ребенком: их восемь, включая пухлого подростка. Вот только кроме Пьетро их никто не видит.