Итоги № 37 (2012)

Конечно, все это случалось в кино не раз. Вспоминаются «Призраки Рима», где Марчелло Мастроянни продавал дом со всеми ушедшими в мир иной предками, «Призраки» Эдуардо де Филиппо, «Джульетта и духи» Феллини, да те же «Другие» Аменабара или «Возвращение» Альмодовара. Озпетек не отказывается ни от одной из традиций, связанных с этим сюжетом, включая триллер и драму, но предпочитает сентиментально-эксцентричную комедию. И правильно — это его жанр. Одинокий Пьетро, никому не интересный, кроме неинтересных ему самому двух перезревших девушек из кафе, возможно, просто нафантазировал все это. Ведь его призраки — актеры из некой труппы, игравшей в Риме в 1943-м. В небольших флэш-бэках в фильме появляется легкий отзвук тарантиновских «Бесславных ублюдков» — актеры-подпольщики, пожар в театре, предательница-прима и т. п. Но главное — то, как взрослый инфантил-неудачник, знаковый герой наших дней, обретает именно в призраках прошлого семью, готовую с ним играть.

Странно, конечно, что этот фильм прошел мимо больших фестивалей. Его отметил только ММКФ призом зрительских симпатий. Элио Джермано, лауреат Канн-2010 за «Нашу жизнь», актер большого обаяния. У Озпетека прекрасная режиссерская репутация, начатая еще его дебютным «Хамамом» в Канне. Он неоднократный номинант на национальную итальянскую премию David di Donatello. Плюс благодаря тому, что герои его картин всегда геи, он безусловный культурный герой весьма мощного сообщества. Видимо, слишком очевидный зрительский потенциал фильмов Озпетека (бокс-офис в Италии колеблется от почти 12 миллионов евро у «Окна напротив» до более трех миллионов у «Присутствия великолепия») выбивает его из фестивальной обоймы. А вне ее, увы, фильмы, которые принято причислять к арт-мейнстриму, трудно идентифицировать для зрителей. Ну вот и про «Присутствие великолепия» можно только сказать — хорошее кино.

Игра в солдатиков / Искусство и культура / Художественный дневник / Выставки

Игра в солдатиков

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Выставки

Проект Гриши Брускина «Время «Ч» в московском Мультимедиа Арт Музее

Буквально все статьи об известном русско-американском художнике Грише Брускине, называющие его «русским нонконформистом», начинаются упоминанием о продаже его работы на торгах Sotheby's в 1988 году. Картина «Фундаментальный лексикон», выставленная за 18 000 фунтов стерлингов, ушла с молотка по головокружительной, невообразимой цене в 220 000 фунтов. Почти полмиллиона долларов! Деньги, конечно, тогда украли советские посреднические фирмы. Но Брускин это легко пережил. Главное, что в его лице состоялась не только моральная, но и финансовая победа русского нонконформистского искусства над своими официозными соперниками — академическим реализмом и «суровым стилем». Отныне именно альтернативное, «другое» искусство стало считаться стержнем подлинной советско-русской художественной культуры.

С тех пор Брускин стал знаменит. Он богатый художник, живет в США, а произведения свои посвящает исчезнувшей советской цивилизации. Его бренд — это советские персонажи, нечто среднее между советской парковой скульптурой в духе девушки с веслом, древними тотемами или средневековыми изображениями христианских святых. Рабочий, спортсмен, инженер, пограничник, девочка-пионерка, студентка. Словно орудия страстей, они держат в руках соответствующие атрибуты — молоты, карты, книги, портреты Ленина. Брускин снова и снова без устали многие годы воспроизводит то в живописи, то в скульптуре образы этих героев своего времени. Как монах на поминальной молитве, он словно старается сберечь последние колыхания исчезнувшего общества. Кончит причитать — и растает облачко, ухнет окончательно в историю советский мир.

Немногие сейчас помнят, что начинал Брускин в совсем другом лагере. Он был восходящей звездой официального искусства, его либерального «левомосховского» крыла. Принадлежал к кругу «карнавализаторов», которые внесли в советский бытовой жанр сюрреалистические мотивы. Такое искусство сегодня увидишь разве что в Третьяковке. На Sotheby's оно не попадает. Но в начале 1980-х Брускину улыбнулась другая судьба. Однажды он впустил к себе в мастерскую на Маяковской группу концептуальных поэтов и прозаиков во главе с Дмитрием Приговым и Львом Рубинштейном читать стихи. У тех ни гроша за душой не было, но имелся ворох художественных наработок. И Брускин снял, что называется, сливки с концептуального направления. От Орлова взял идею тотемов, от Пригова — лексиконы, от Лебедева — коллекцию советских типажей. Его работы стали походить на концептуальные щиты и таблицы, но сохранили живописность, декоративность и, что важно, простоту восприятия. Они смотрелись современно и в то же время имели очевидную регионально-национальную специфику. Они не только являлись искусством, но и выглядели искусством. В отличие от жалких объектов и громоздких инсталляций концептуалистов они удовлетворяли мировым коммерческим форматам и стандартам коллекционерского искусства. Так что успех пришел к Брускину заслуженно.

Выставленный проект «Время «Ч», экспозиция которого продлится до 3 октября, представляет собой выборку из лексикона Брускина на тему «Образ врага», предложенную художнику куратором Ольгой Свибловой. За последние годы, проведенные в США, каталог Брускина пополнился образами поп-культуры — появились тощие собаки-зомби, перекочевавшие будто бы из компьютерных игр, и расхожие образы террористок-смертниц. Завершают серию фантасмагорические фрейдистские крысы — полный набор клише на тему врага. Но основу брускинского ассортимента образов составляют все те же персонажи в противогазах из советских инструкций по гражданской обороне. Только теперь они представлены врагами и направляют пистолет на растерянного Магриттовского обывателя в шляпе. На манер практики концептуальной школы экспозицию дополняет словарь-комментарий с ассоциативными описаниями фигур.

В целом подборка из 40 скульптурных работ смотрится и работает как коллекция детских солдатиков. Купил одного — мало, купил второго и втянулся, не остановишься, пока не соберешь всю серию. А она бесконечна. Брускин точно направляет в свою пользу азарт коллекционера. Влияние концептуализма сквозит на уровне легкой стилистической игры. Московский нонконформизм здесь стал американским арт-дизайном. Отлитые из металла скульптуры выполнены безупречно. Однако если это враги, то почему они совсем не страшные? Даже крыса у Брускина получается столь соблазнительной, что ее хочется купить. Кстати, этому способствует и сама экспозиция, напоминающая витрину роскошного магазина.

О своем, о женском / Искусство и культура / Художественный дневник / Книга

О своем, о женском

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Книга

В продаже — новый роман Майи Кучерской «Тётя Мотя»

Неудачный брак, жгучий адюльтер, острая — почти до боли — любовь к ребенку, поиск собственной идентичности в консервативном мужском мире... То, о чем пишет в своих художественных текстах прозаик, критик и публицист Майя Кучерская, вроде бы полностью укладывается в определение «женская проза», однако клеить на романы Кучерской этот затертый ярлык совсем не хочется. Помимо специфически гендерной тематики, «женскость» в прозе обычно подразумевает некоторую эмоциональную смягченность, милосердное сглаживание резких углов, уход от болезненных ощущений. Всего этого в романах Кучерской — и в нынешнем, и в предыдущем, нашумевшем и ставшем бестселлером «Боге дождя», — нет и в помине. Ее внутренняя задача словно бы состоит в том, чтобы о каждом движении женской души говорить с максимальной, едва ли не пугающей точностью и откровенностью, осознанно и филигранно «докручивая» градус переживания — а значит, и сопереживания — до почти невыносимого уровня. И как результат, ее проза резонирует у большинства читательниц не на уровне головы даже, а где-то ниже — на уровне живота: да, все так, все правда, каждое слово — про меня.

Филологическую барышню Марину, носительницу уютного домашнего прозвища Тетя Мотя, в прошлом училку, а ныне корректоршу в крупной газете, угораздило выйти замуж за «неподходящего» человека. Коля, конечно, парень неплохой, да и отец приличный, но разделяющий их с Мариной социокультурный барьер кажется непреодолимым. Он пьет пиво и играет в компьютерные игры, женщин простодушно именует бабами, а последнюю книжку прочел в старших классах. Кроме того, он обильно потеет, редко меняет носки, не моет за собой посуду, и родители у него из деревни — словом, настоящий русский muzhik, как снисходительно определяет его героиня. Сама же она такая тонкая, сложная, так любит и чувствует художественное слово... Именно за эту любовь к слову и ловит Марину бес: соблазн приходит к ней в виде заместителя главного редактора газеты, где она работает, талантливого и знаменитого журналиста-путешественника. Влюбляясь поначалу в его тексты, Тетя Мотя постепенно влюбляется и в него самого. И лишь переболев мучительным чувством вины, растворившись в собственной страсти, очаровавшись, а после разочаровавшись, осознав собственную отдельность и независимость от всех, без кого она прежде себя не мыслила — от мужа, сына, любовника, матери, — Марина выходит на некий принципиально новый уровень и, полностью переродившись, начинает жизнь с чистого листа. По сути дела, из той же точки, но только совсем по-другому: теперь Тетя Мотя видит общие, от века неизменные правила не как указание извне, а принимает их изнутри, всем своим естеством — как ту самую осознанную необходимость, которая, если верить классикам марксизма-ленинизма, и является высшей свободой.