Итоги № 4 (2012)
Шрифт:
Однако репутации тем не менее за эти годы сложились. Кого ни спроси, первым номером называют Эльшана Мамедова, который в следующем году отпразднует 20-летие своего «Независимого театрального проекта». Поставленный Виктором Шамировым хит Ledies" Night идет 10 лет, не теряя куража. Не каждый репертуарный театр может похвастать таким успехом. В работе Мамедова прослеживаются и внятная репертуарная политика, и постоянство — если не труппы, то группы сработавшихся актеров. Кто-то непременно назовет главу «Арт-Партнера ХХI» Леонида Робермана, представившего блистательный спектакль «Железный класс» по пьесе Альдо Николаи с Николаем Волковым и Сергеем Юрским (они-то уж точно были достойны «Масок», «Турандот» и премий Станиславского вместе взятых). Не забудут одного из первопроходцев Леонида Трушкина. Для многих стали кумирами артисты «Квартета И». Большим интересом уже пользуется новорожденная на «Винзаводе» «Платформа» Кирилла Серебренникова.
Что же все-таки мешает художественному развитию частного театрального дела, то есть возможности идти на творческий риск, эксперимент? Это, безусловно, два очевидных факта — отсутствие свободных
И наконец о главном
Что больше всего пугает в неизбежной театральной реформе и чиновников, и «реформируемых»? Очевидная вероятность массовой безработицы артистов. Однако ни государство, ни Союз театральных деятелей не готовы их социально защитить. В свободном полете, ища заработки, они, конечно же, приземлятся в антрепризах. Можно себе представить, в поле какого правового беспредела им придется пахать. Как снизятся при таком избытке рабочей силы порой непомерно взвинченные гонорары. Сколько придется мотаться по стране, не заезжая домой и отсыпаясь на том самом диване, на котором щекочут чувства публики. По мнению Эльшана Мамедова, для того чтобы антреприза не превратилась в тотальный чес, нужно скорейшим образом на открытых площадках объявить открытые конкурсы театральных проектов и дотировать победителей, а не труппы, где половина артистов не работая получает пособие. С ним абсолютно согласен бывший арт-директор Центра им. Вс. Мейерхольда Павел Руднев. На зарплату театр должен научиться зарабатывать сам. Парадоксально, но именно Мамедов, цивилизованный антрепренер, — ярый поборник актерских профсоюзов. Надоело работать в пространстве кривых зеркал, когда государственные по сути антрепризы ставят в неравные условия честных предпринимателей. Франкоман, он предлагает взять пример с Франции, где профсоюзы доказали свою силу и состоятельность. Актер, зарегистрированный на бирже, обязан отработать 507 часов в год по любой из выбранных им театральных специальностей, и тогда он получает от государства по 1800 евро в месяц. Так саморегулируется рынок труда. А уж какие у этого профсоюза длинные руки, мы видели по громким забастовкам, сорвавшим Авиньонский фестиваль, доставившим много хлопот дирекции Каннского и испортившим церемонию вручения премии Мольера. И все это в ответ на попытку государства изменить порядок выплат. Конечно, и здесь не обходится без курьезов. Совсем недавно профсоюз темнокожих актеров (есть и такой) выступил против назначения на роль Александра Дюма голубоглазого блондина Жерара Депардье, потому что все знают, что автор «Трех мушкетеров» был креолом. А вот наше все — Александра Сергеевича — и защитить-то некому.
Возможно, за образец надо брать другую модель, но нельзя с упорством, достойным лучшего применения, настаивать на своей самобытности. Нельзя к подготовке реформы свободного плавания не привлекать людей, имеющих опыт этого самого плавания. А им самим не помешало бы создать хоть гильдию, чтобы вести переговоры и отстаивать свои интересы. Переговоры нынче в моде, но конкуренты, как и либералы, договориться не могут.
Мария Седых
Уроки дяди СЭМа / Искусство и культура / Спецпроект
Рассказывая о своих телевизионных проектах, Сагалаев как будто вновь переживает те времена. Иногда огорченно замолкает — власти постоянно закрывали телепередачи за излишнюю смелость высказываний. А потом вдруг светлеет и улыбается, вспоминая, как придумывал новые проекты. Тогда в стране повеяло свободой, и телевизионщики с наслаждением улавливали этот аромат.
— Вы попали на телевидение, когда оно превращалось из советского в несоветское. Как вы поняли, что стало больше свободы?
—
Толчками были и сюжеты в «Адресах молодых», и передача Володи Мезенцева, которую он вел, стоя в грузовике в окружении тысяч молодых людей из Балашихи. Манифестом — и моим личным, и редакции — стала программа «12-й этаж». Там была структура придумана — телемосты. Этот манифест мы готовили всей редакцией. Конечно, это произошло, когда пришел Горбачев, когда впервые стали звучать слова «перестройка», «ускорение» и «гласность», когда появился Александр Николаевич Яковлев, когда стали выходить новые «Московские новости» и другие газеты. Конечно, телевидение было не первым — все читали газеты, журнал «Огонек». И вот мы почувствовали легкий привкус свободы. Мы были настолько к этому все готовы, что приняли перемены мгновенно. У всех были за плечами и «Один день Ивана Денисовича», и свой Олег Петрик, и свой Виктор Некрасов, и свои Синявский с Даниэлем. Перестройка означала возвращение людей к себе как к людям. В стране началось нравственное возрождение. Тогда еще в этом не было осознанной жесткой политики.— Что вы имеете в виду?
— Нравственное возрождение — это возвращение людей к самим себе, к своей человеческой сути. Вот, например, в программе «12-й этаж» у нас был такой эпизод. Горбачев объявил, что «АВТОВАЗ» в Тольятти будет законодателем мировой автомобильной моды. Таково, мол, решение партии и лично Горбачева. Стоит ли говорить о том, что собой в то время, да и сейчас, представлял наш автопром. Мы организовали телемост в том числе с заводом в Тольятти. Там стояли директор завода, секретарь горкома партии, рабочие и местная молодежь. И вот я спрашиваю секретаря горкома партии, верит ли он, что завод станет мировым законодателем автомобильной моды. Он говорит: «А как же! Конечно! Ведь партия так решила!» Я говорю: «А поднимите руки, кто тоже в это верит». Лес рук, но не все все-таки подняли. И я совершенно случайно выбираю из стоявших рядом с этим партийным чиновником молодого человека, который не поднял руку. Я его спрашиваю, почему он не поднял руку. А он говорит: «Это чудовищная ложь. Чтобы так утверждать, нужно ничего не понимать, мы такими заявлениями обманываем народ, партию, комсомол». Спрашиваю секретаря: «Вы знаете этого молодого человека?» И получаю ответ, которого совершенно не ожидал. «Да, — говорит. — Это мой сын». И я понимаю, что вот оно — событие. Тогда я говорю: «То есть кто-то из вас врет — или вы, или ваш сын. Но вы солидный человек, отец. Сейчас мы выясним, что ваш сын лжет. Помните, что нас смотрит вся страна. Все-таки кто из вас лжет?» Пауза. И он говорит: «Солгал я». Вот что принесли гласность и перестройка. Это был, может быть, первый в жизни настоящий поступок этого человека.
— И как власть реагировала на такие ваши провокационные эксперименты?
— Не очень хорошо — «12-й этаж» был закрыт. Это решение принималось на самом высоком уровне. Надеюсь, что не лично Горбачевым. Я слышал, что главным инициатором закрытия этой программы был Егор Кузьмич Лигачев. Но это был не только его настрой. В обществе были очень разные настроения. К примеру, помню, как меня поразило письмо ректора Ростовского университета Жданова (сына того самого Жданова), который писал Лигачеву о наших программах. И закончил он письмо цитатой из Библии: «Не смущайте малых сих». Такое вот отношение к народу у них было — он ведь имел в виду не только молодежь, которая смотрела нашу программу. Он имел в виду всех, воспринимал людей как несмышленышей. С его точки зрения мы развращали зрителя. Вообще власть очень странно относилась к людям. Лигачев вообще меня поразил при первом знакомстве.
— Чем же?
— Лигачев должен был приехать к нам в редакцию. Мы напекли булочек, накрыли стол, вскипятили чайник. Приехал Егор Кузьмич, провожают его в мой кабинет, где уже вся редакция собралась. Я в волнении предлагаю ему угощение, берусь за чайник, и вдруг чья-то рука твердо отводит мою руку с чайником в сторону. Я оглядываюсь и вижу, что за спиной у меня стоит амбал, он распахивает свой пиджак, внутри которого вшит карман, достает оттуда термос и наливает Лигачеву чай. То есть Егор Кузьмич пришел в святая святых — на советское Центральное телевидение, откуда шло вещание на всю страну, и имел подозрение, что мы можем его отравить (или его охрана так думала, что не меняет сути дела). Они считали нас потенциальными отравителями! Это, конечно, меня тогда больно задело. Ну а потом он стал говорить, что таких подростков, которых мы показываем в «12-ом этаже», нет, что это все приглашенные артисты. Это, конечно, был полный бред. Хоть сейчас можно спросить, например, у Сережи Брилева (сегодня — ведущий итоговой программы «Вести» на телеканале «Россия»), был ли он артистом. А ведь он сидел у нас в эфире на лестнице — такой мальчишка с ленточкой на лбу, длинноволосый. И он ложился под бульдозеры, которые шли сносить памятник архитектуры. Тогда молодежь очень рьяно взялась защищать памятники от разрушения.
— Горбачев тоже относился с подозрением?
— С Горбачевым я познакомился позже — когда работал в программе «Время». «12-й этаж», который я вел, будучи главным редактором молодежной редакции, закрыли. И по логике меня самого надо было закрыть в прямом смысле этого слова. А вместо этого я становлюсь главным редактором программы «Время». Я сам был в шоке. Говорят, это была идея Яковлева, который хотел, чтобы атмосфера молодежных программ переселилась в большой политический эфир, в программу «Время». Тогда-то я стал ездить с Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной в его поездки. Там появилась возможность личного контакта. Как-то произошел забавный момент. У меня есть фотографии с Ельциным, Горбачевым, Путиным, Медведевым, где я касаюсь их. Это не просто так: мне всегда было интересно, что под пиджаком — что-то вялое, безжизненное или меня током ударит. У меня была просто идея фикс прикоснуться к интересному мне человеку.