Итоги № 47 (2011)

Ресторанный шеф-повар Майкл (Юэн Макгрегор) живет вполне гедонистически, предаваясь плотским радостям и не слишком заморачиваясь чувствами. Одноразовый, как обычно, секс с красивой девушкой, живущей по соседству с его кухней и давшей повару-мажору однажды закурить, ни к чему его не обязывает — радостей жизни должно быть много. Да и для Сьюзен (Эва Грин) это всего лишь повод в который раз резюмировать: все мужики сво... Впрочем, их отношения постепенно развиваются в страстный роман. Возможно, это последняя любовь на планете, потому что мир охвачен странной пандемией — человечество теряет чувства. Постепенно — сначала уходят запахи, потом вкус, слух, зрение. Люди впадают в панику, ярость, неестественное обжорство. Они едят мыло с кремом для бритья и слушают лекции о том, как научиться запоминать запах свежих листочков. И только на пороге полного бесчувствия, теряя зрение, они переживают напоследок радость бытия — как некую издевку высших сил, отнимающих самую суть существования человека.

Впрочем, герои фильма не так уж сильно включены в эти глобально гибельные события. Дело происходит в шотландском Глазго, на краю географии. Хотя Сьюзен врач-эпидемиолог и к ней в больницу приходил пациент с расстройством обоняния, в этом фильме не будет никаких штампов апокалиптического фильма. Никто не будет устраивать мозговых штурмов, чтобы найти лекарство от потери чувств. Никто не докопается, откуда на человечество свалилась эта зараза, не из космоса ли. В общем, никаких научно-фантастических заморочек. Героиня не откроет вакцину, герой не помчится спасать мир на ракете. Они просто будут жить в предложенных обстоятельствах. Мужчина и женщина, вначале достаточно современные, чтобы быть циничными и нечувствительными, вдруг наполнятся любовью, а потом изо всех сил будут пытаться ее удержать на фоне вселенского катаклизма. Точно так, как пытается удержать клиентов своего ресторана Майкл: если они не могут больше принюхиваться, значит, надо усиливать вкус, если пропали вкусовые ощущения, значит, стоит сделать ставку на вид и фактуру пищи. Да, видимо, все так и будет перед концом света: люди будут до последнего приноравливаться к своим потерям, выживать вопреки очевидной бессмысленности существования и стремиться напоследок все же получить свой кусочек счастья.

Ирина Любарская

Смешать, но не встряхивать / Искусство и культура / Художественный дневник / Книга

Испанского писателя Переса-Реверте заслуженно называют «Умберто Эко для всех». Он создал общедоступную версию авантюрно-конспирологического романа, на чем и поднялся в начале нулевых. Где у итальянского профессора монах вдыхает яд со страницы книги, там у Реверте будет удар кинжалом или взведенная пистоль. И никакой тебе горней латыни. Но, если надо, автор «Клуба Дюма», «Фламандской доски» и «Кожи для барабана» тоже умеет вклинить между строк мильон метафор. За что эксперты рекомендуют книги испанца как чтиво, которое «не стыдно открыть в самолете или на пляже». А такой отзыв из уст пропагандиста книжного образа жизни дорогого стоит. Вот и сегодня ценители этого life style довольны.

«Осада, или Шахматы со смертью» — 700 с лишним страниц убористого текста об осаде испанского порта Кадис во времена наполеоновских войн. На часах истории 1811 год. Французы еще не обломали зубы о берега бывшей пурпурно-золотой Кастилии. А впереди у них блуждания по заснеженным просторам матушки России. Некоторые впечатлительные критики даже назвали «Осаду» испанским ответом «Войне и миру». А что? И там и тут — батальное полотно, декорированное яркими бытовыми деталями. Реверте, по его словам, много и всерьез «работал с документами и картами, просчитывал дистанции, направления и силу ветров». У русского графа кивера и редуты? А здесь вы узнаете, что такое бушприт, бом-брамсель и поворот оверштаг, чем мортиры лучше гаубиц и каков угол отклонения при ведении навесного огня. Только это еще не все. В «Осаде» сведены воедино исторический и морской романы, но на фоне свистящих ядер и рвущихся бомб прокладывает себе путь детективная интрига.

Комиссар кадисской полиции Тисон пытается найти маньяка, который жестоко убивает молодых девушек. Точнее, забивает насмерть железным бичом. Но под занавес преступление растворяется в чисто эковской конспирологии. Оказывается, убийца принадлежит к секте флагеллантов из высшего общества — набожных господ, занимающихся самым натуральным истязанием плоти. Преступнику лишь изменило чувство меры. И хотя развратных действий со своими жертвами он не совершает, простор для фрейдистских интерпретаций открыт. И в этой ситуации интереснее всего оценить не многослойность смыслов и историческое правдоподобие романа, а судьбу детективного жанра в смутное время постмодернистской относительности...

В последние годы в моде скандинавский детектив — флегматичный, медлительный, невнятный, как сами скандинавы в представлениях остальных европейцев. Теорема Ферма, хакерство и кулинария порой значат в нем больше, чем преступление и наказание. У Реверте, несмотря на испанскую страсть, младых креолок и пушечные залпы, расклад примерно такой же. Благородная стать старинного викторианского жанра с его любовью к порядку и холодному интеллекту принесена в жертву побочным линиям и местному колориту. Что для Эко находка, то для модного романиста правило игры. Надо уметь нравиться всем. Главное — смешать, но не встряхивать.

Евгений Белжеларский

Дитя Арбата / Искусство и культура / Художественный дневник / Театр

Так случилось, что в мою жизнь Театр Вахтангова вошел очень пафосно, причем раньше, чем я увидела там первый спектакль. В нашей школе была встреча с родителями — ветеранами войны. И мама одноклассницы рассказала, что ушла на фронт со словами «За Родину! За Симонова и Мансурову!». Что там Белинский, с его образным «ступайте в театр, живите и умрите в нем, если можете...». Оказывается, бывают такие артисты, за которых настоящую жизнь готовы отдать. Это не могло не поразить юное воображение. И, конечно, я пошла на них посмотреть. Еще играли знаменитую «Филумену Мартурано». Играли давно, и исполнители были уже намного старше своих персонажей, но в 60-е годы прошлого века такая театральная условность была обыденностью. Через несколько минут я перестала о ней думать. Навсегда остались в памяти изысканное изящество жестов, нездешность голосов и, как стало понятно много позже, ощущение бесследно исчезнувшей культуры. Масштаб этой потери я тогда, естественно, оценить не могла. Кумирами нашего поколения вскоре стали совсем другие театры, где напряжение гражданских страстей искупало то, что плохо или совсем не слышно. Где по сцене ходили люди, похожие на нас или наших соседей. Вахтанговцы были другие и с толпой не сливались. Конечно, туда всегда продолжали бегать на артистов, стараясь не пропустить новых ролей Михаила Ульянова, Юлии Борисовой, Людмилы Максаковой, Юрия Яковлева, а позже Сергея Маковецкого, Максима Суханова, Юлии Рутберг и Марии Ароновой... Были спектакли хорошие и даже блистательные, как «Без вины виноватые» в постановке Петра Фоменко, вновь собиравшие, что называется, всю Москву. Но неповторимость словно улетучивалась, к Вахтанговскому театру сохраняли уважение, чем-то напоминавшее чеховский «многоуважаемый шкаф». И все чаще звучал эпитет «легендарный», по сути — приговор. Да и с самой легендой дело обстояло непросто. Никто уже не мог толком объяснить, что это такое — неповторимый вахтанговский дух. Ну не одна же вечная праздничность? Новая постановка «Принцессы Турандот» скорее добавила вопросов, чем дала ответ. Все это я к тому, что в юбилейные дни итоги подводит не только театр-юбиляр, но и его зрители, соотнося день нынешний и день минувший.

То, что театр решил не устраивать чествование самого себя, безусловно говорило о чувстве собственного достоинства, но то, каким получился спектакль «Пристань», поставленный вместо дежурного юбилейного торжества, можно сказать, ошеломило. Меньше всего его хочется рецензировать. Римас Туминас, несколько лет назад возглавивший труппу, сделал так, чтобы и те, кто на сцене, и те, кто в зале, вместе отслужили мессу по Театру. Мессу — не рецензируют.

Художник Адомас Яцовскис выстраивает на сцене храм, а композитор Фаустас Латенас обрамляет действие знаменитым хоралом Miserere, и мы вспоминаем, что в театре не работают, а служат. В сменяющихся эпизодах, исполненных корифеями, оживает тот самый вахтанговский дух. Достаточно увидеть выход Василия Ланового, читающего Пушкина, чтобы понять, каким должен быть фрачный герой. Услышав слова Владимира Этуша, исполнившего монолог старого Соломона из «Цены» Миллера, познаешь вкус горького юмора. Явление Юлии Борисовой в роли Клары из «Визита дамы» — ироничнейший парафраз на темы лирических героинь. И как контрапункт — Людмила Максакова (Бабуленька из «Игрока») — неистовая характерность. Юрий Яковлев в бунинских «Темных аллеях» погружает в бездонную психологическую глубину, заставляя вслушиваться в шорох его голоса. И, наконец, апофеоз спектакля — Галина Коновалова, сыгравшая старую певицу из рассказа Бунина «Благосклонное участие». Надо увидеть работу 95-летней актрисы, никогда не бывшей на первых ролях, чтобы ощутить, что есть вахтанговское и в искусстве, и в жизни.

Когда в финале над сценой взовьется белый парус и на нем высветятся лица тех, кто составил славу этого театра, два чувства сольются в тебе — щемящей грусти и надежды на будущее. Потому что ты видел не спектакль о театре-легенде, а спектакль живого театра, у которого было славное прошлое и есть будущее.

Мария Седых

Диалоги с железной леди / Искусство и культура / Художественный дневник / Балет

По инерции мышления в балеринах всегда поражает сочетание хрупкой внешности и железной воли. Диана Вишнёва пример этого чудного парадокса. Не успела Москва опомниться от шаровой молнии La La La Human Steps канадца Эдуарда Локка, где два месяца назад солировала Вишнёва, а у нее уже новая премьера — «Диалоги». Тройная. Тщательно обдуманная. Представляющая мутацию женщины в танце ХХ века.

Спектакль открывал «Лабиринт» легендарной матушки американского модерна Марты Грэхем — история о женских страхах и комплексах, упакованная в обертку античного мифа об Ариадне. Опус 1947 года рождения почти не устарел, поражая энергетикой и заложенными возможностями блеснуть игрой. Техника Грэхем для Вишнёвой не представляет сложности (а после хай-тека Локка выглядит детской прописью), но доказать свое право на психологически нагруженный танец она должна была — себе, публике, хранителям Фонда Марты Грэхем — и справилась отлично. Нервная, натянутая как струна, Вишнёва одолевала страхи и справлялась с искушениями судьбы одними жестами — точь-в-точь как завещала главная танцфеминистка ХХ века. И воплотивший маскулинность ушедшего века рогатый Минотавр в конце концов оказывался средством, а не целью: его побеждала женщина. В многословном, сделанном специально для нее сочинении Джона Ноймайера «Диалог» (давшем название всему проекту) мы увидели Вишнёву трепетную, готовую подчиниться чужой воле, но тут же исподволь навязать свою — видимо, живой классик Ноймайер счел именно эти черты ее характера любопытными для танца. Вечно актуальные оттенки отношений М и Ж он снова разобрал на части и благодаря Вишнёвой и ее партнеру Тьяго Бордину таки обнаружил в них что-то новое. Получилась, кстати, отдельная история в карьере Дианы: она давно танцевала максимально приближенный к классическому балет «В ночи» на музыку Шопена, а теперь близкий к нему «Диалог» на «Вариации на темы Шопена» Фредерика Момпу.

Замыкал программу зрелищный красно-черный «Объект перемен» на музыку «Смерти и девушки» Шуберта. Голландцы Пол Лайтфут и Соль Леон создали его в память об умершей подруге, но сентиментальностью в нем и не пахнет: грусть и трезвость спектакля явно происходят из страны, спокойно обсуждающей эвтаназию. Смерть как неизбежная спутница, как сестра, которую надо принять в любом случае, не коверкает главную героиню. Маленькой, хрупкой, в черной коробке сцены, отделенной от живительных кулис вздыбившимся красным ковром, ей опять хватает сил — теперь уже для смирения с самым страшным, что может случиться в жизни, — со смертью.