Иван Кондарев
Шрифт:
Среди кожевников поднялся мужчина в синей блузе.
Его крупное лицо, словно выделанное из дубленой кожи, тяжело и неотразимо выступило вперед, заслонив других. Сидящий рядом с ним русоволосый парень потянул его за рукав.
— Постой, бай Ради! Пусть говорит!
Анархист злобно блеснул белками глаз.
Многие с негодованием поглядывали то на Кондарева, то на Янкова. Наклонив свою большую голову, секретарь комитета уставился в пол. В душе он кипел гневом на Кондарева. Как он позволил себе затеять скандал и впутать организацию в недостойное и глупое препирательство? Что за наглость!
Янков понимал, что пора вмешаться. Дискуссия перешла
«Кто же знал, что он такой иезуит!» — подумал Янков и, решив взять слово, чтобы дать отпор Анастасию хотя бы умеренно, но с высоко принципиальных позиций, встал с места, но в это время у дверей послышались недовольные голоса, толпа всколыхнулась. В помещении с горячим, спертым воздухом повеяло прохладой с улицы.
— По какому праву? — пробурчал кто-то.
— Клуб неприкосновенен!
В наступившей тишине где-то возле дверей хриплый голос простодушно ответил:
— Людям спать надо… Скоро десять…
— Легавый сам лезет на рожон, — сказал кто-то.
Полицейский шагнул за порог, с любопытством вытянув тощую шею. То был пожилой мужчина с заячьей физиономией. Видимо, ему очень хотелось разглядеть, кто тут собрался и почему они с таким остервенением переругиваются. Сиров заметил полицейского и стремительно направился к двери. Люди жались к стенам, давая ему дорогу, испуганные зверским выражением лица анархиста. Надвинув быстрым движением шляпу, анархист схватил полицейского за куртку и, притянув к себе, отшвырнул изо всей силы в сторону. Полицейский отлетел от двери, звякнула сабля, сапоги глухо простучали по каменным ступеням. Анастасий с ревом бросился на лестницу. За ним выбежала вся его ватага.
— Пристукнет он его, берегитесь! — крикнул кто-то.
Две женщины, стоявшие у дверей, взвизгнули. Началась давка, стулья валились на пол. Янков пробивался в толпе, а за ним Генков и покинувший трибуну Кондарев.
Полицейский, оказавшись на улице, разыскивал свою фуражку. Придя в себя, он дважды просвистел, но Кондарев тотчас схватил его за руку.
— Не поднимай шума, бай Михал, не стоит! — сказал Генков.
Полицейский, не сразу узнав его, вытаращил глаза и потянулся к огромному пистолету, висевшему в кобуре на поясе. Генков взял его под руку и повел в боковую улочку. Это он сочинил ему позавчера заявление об украденной кадке.
Анархисты запели «Вперед, младое поколенье!». К ним присоединились гимназисты. Хриплые голоса слились в нестройный хор, заглушая гвалт и топот выходивших из клуба. Оставшийся на сцене Бабаенев растерянно глядел на опрокинутые стулья, под которыми желтела шелуха от тыквенных семечек и раздавленные окурки.
Утро выдалось хмурое. Сквозь сон Кондарев расслышал далекий барабанный бой — такой дробью на фронте сопровождали расстрелы — и, еще не проснувшись окончательно и не зная, что идет дождь и женщины подставили под водосточные трубы ведра и корыта, почувствовал, как заколотилось сердце и душу объял ужас.
Мутные потоки выносили на площадь отбросы, вонь проникала в комнату через открытое окно, в доме пахло плесенью и кислятиной.
Он оделся и спустился вниз проведать мать. Она лежала в забытьи с таким изнуренным видом, что он тотчас же схватил зонтик и побежал за врачом. Дождь то утихал, то разражался с новой силой. Навестить больную потянулись все соседки. Сийка, с заплаканными, покрасневшими глазами, встречала и провожала их. Внизу, в доме, не смолкали тихий говор и шаги. Женщины без спроса входили одна за другой, и Сийка, несмотря на строгий
наказ брата никого не впускать, была не в силах остановить их.Сумрачный день навевал Кондареву мысли о годах между двумя войнами; в голове теснились воспоминания… Казалось, снова нависла тяжесть минувших дней — город замер, как на всеобщей панихиде.
После визита доктора Янакиева надо было сходить в аптеку и проследить за приемом лекарства. Он глядел на искаженное беспамятством лицо матери с багровыми пятнами на щеках и упрямо твердил себе: что бы ни случилось, мать не умрет. Он и сам не знал, откуда у него такая уверенность. Не умрет — и все!
К вечеру небо прояснилось, холодная синева бездной раскрылась над городом. Дождь перестал. Больной стало лучше, но кризис еще не миновал. Кондарев допоздна расхаживал по своей комнатушке, курил и думал о Христине, с которой не виделся уже пять дней, о неудавшейся дискуссии. Ведь предвидел он, что провал неизбежен, что в любом случае все закончится глупо! Чего иного можно было ждать от такого партийного комитета и от такого секретаря, как Петр Янков? Ему бы только держать речь, хоть сто лет подряд… Этот человек моралист и с замашками парламентария, герой, на словах ратующий за городскую бедноту, который считает, что прежде всего надо поднять массы до уровня революции, иначе они морально захлебнутся в ней. Какая предусмотрительность, какая терпеливость — ну что за революционный педагог!
Пол поскрипывал под лоскутным половиком. Три шага вперед, три назад. Потрескавшаяся за зиму печка в углу похожа на сгорбленную, почерневшую старушку. Низкие, подслеповатые окошки, подоконники до колена, потолок над самой головой. В потолке еще остались кольца от колыбели, в которой когда-то укачивали его, а затем и сестру.
Расстелив под тюфяком брюки, он заснул, как всегда, за полночь, во власти дерзких мыслей, однако без надежд на то, что в жизнь войдет нечто новое. Но наутро, застав мать сидящей в постели и увидев в ее глазах тихую радость и умиление выздоравливающей, он воспрянул духом, сбегал за мясом и вернулся бодрый и веселый.
День выдался ясный, сияющий, как бывает летом после проливного дождя. Над городом ласково синело небо, окрестные холмы и поля ярко зеленели, на цветах и фруктовых деревьях во дворах искрились капли росы. На крышах чирикали воробьи, задиристо каркали подросшие воронята; у речки в ветвях шелковиц и вишен порхали скворцы. Умытый город посвежел и сиял на солнце.
Кондарев едва дождался десяти часов. Как только церковные колокола прекратили свой медный перезвон, он отправился проведать Христину. На главной улице, возле казино, за вынесенными на тротуар столиками офицеры-белогвардейцы потягивали пиво из высоких, узких бокалов. Мимо сновали мужчины и женщины с корзинами и сумками в руках. К базарной площади тянулись повозки, запряженные волами. Пахло овощами, свежим навозом, крашеным ситцем; слышался голос уличного пирожника:
— Кому-у горяченьких!
Кондарев свернул в переулок и прошел по каменному мостику. Вода спадала, и речка снова входила в русло, оставляя по берегам полосы жирной тины. Ребятишки пускали бумажные кораблики; утки и гуси жадно копошились в мутной воде.
Остановившись перед домом Влаевых, он постучал в дубовую дверь. Никто не отвечал. Он собирался постучать еще раз, но дверь вдруг отворилась и на пороге показался отец Христины. Ястребиные брови его нахмурились.
— Христина занята. Сейчас придут заказчики, — сказал он с плохо скрытой неприязнью и, не ответив на приветствие Кондарева, отошел в сторону.