Иван

— Да чего-ж там, садись вот сюда, сейчас я и борща подогрею, поесть-то с дороги надобно. А ты располагайся, сейчас я и чайку поставлю.

Иван начал рассматривать фотографии, бесчисленное множество которых разместилось в рамочках на стенах. Кругом неизвестные лица, в разных позах, группами и поодиночке.

— Ага, вот посмотри, — между делом говорил Василий Лукич, разжигая печку, — небось, кое-кто и знакомым тебе покажется.

Но Иван не знал никого, только одна фотография заинтересовала его. Там был снят человек похожий на Егора, в военной форме и с очень красивой улыбающейся девушкой. Они стояли в полный рост, обняв друг друга за талии, довольные и счастливые.

— Да нет, никого не знаю, вот только одна эта, военный похож на отца моего, дядю Егора…

И Иван показал на фото. Старик глянул издалека и обмер — там были Егор и Варвара, родители Ивана. Неужели он их даже не узнал? И то, что Иван назвал Егора дядей, больно резануло уши старика.

Василий Лукич, глядя то на Ивана, то на фотографию, медленно подошел ближе. В широко раскрытых глазах его юноша увидел ужас и смятение, лицо как-то вытянулось и перекосилось, открытым ртом он хотел что-то сказать и не мог. Иван даже испугался:

— Да вы не волнуйтесь так, может, я кого и не рассмотрел, вот на дядю Егора похож, а больше… — И Иван виновато замолчал.

«Опять «дядю» Егора», — мелькнуло в голове старика. Наконец Василий Лукич с укором и страхом, как будто причитая, начал:

— Как же, как же так, дак это же отец и мать твои, как же ты не разглядел, неужто она так изменилась, Варька-то, золото мое ненаглядное, что ты мать-то родную не узнал?

Дед не знал, что Иван и в глаза ни разу не видел матери, а Василий Лукич считал, что она жива, что живет где-то со своим Егором, только весточки дать не может. И вот Ваня и был ее весточкой.

Иван вдруг все сразу понял и теперь лихорадочно думал, как уберечь деда от потрясения, как не сказать ему сразу всей правды. Стар он больно, может не выдержать. И юноша, шагнув вперед, тихонько положил деду на плечи свои руки и, глядя ему в глаза, что-то говорил, говорил, подвел снова к печке, усадил на табуретку, а сам, присев на корточки, стал подкладывать в полыхающую топку дрова.

Печь горела хорошо, смастерил ее, видно, знающий человек, дрова трещали и гудели, стало как-то даже веселее в комнате от этого мирного успокаивающего треска и шума огня. Наконец Иван подсел к деду и тихо проговорил:

— Ты извини меня, дедуля, не знал я о тебе, почти четырнадцать лет, видно, судьба у нас с тобой такая, «дорога по жизни», как говорят. А ты успокойся, пожалуйста, я всё расскажу, правда, только то, что знаю сам, а многого я и сам-то не знаю. Ты только повремени, для того и пришел я…

Дед сидел все так же, кивая головой в знак согласия, и казалось, что теперь ему уже все равно, он в мыслях своих неоднократно хоронил свою дочь, потом она снова воскресала и приходила во снах, и он долгие месяцы ходил в надежде, что она жива. А вот сейчас, каких-то полчаса назад, он так ясно ощутил ее дыхание, увидел ее лицо, губы, глаза, даже голос с какой-то грудной хрипотцой. Опять сон? Вся его старческая душа протестовала. В ней боролись разные чувства, но, все же, взяв себя в руки, Василий Лукич встал, подошел к столу и стал расставлять посуду: кружки, ложки, снял с печки разогревшийся борщ, налил в тарелки, вытащил из шкафчика две стопки, непочатую бутылку водки, поставил на стол соленые огурцы, картошку. Иван подошел к рукомойнику, вымыл руки, вытер полотенцем и сел за стол.

А дед, разливая по стопкам водку, уже почти спокойно сказал:

— Ну что ж, Ваня, потом так потом, только не думай, что я такой хлипкий, меня жизнь тоже не баловала, всякое было, три войны прошел. Вот только сейчас и сдавать стал, видно, годы, да и устал я от жизни такой, — и он, пододвинув к парню стопку, предложил:

— Выпьем, что ли, по стопочке за приезд, за встречу?

Но Иван вежливо отказался.

— А я выпью, давно ее в рот не брал, а сейчас силком даже, но выпью, рад я тебе, родная душа все же, — и дед выпил, крякнув.

Завизжала и заржала лошадь.

— Что они там не угомонятся, обычно в это время уже спят, а тут… Да ты хоть поешь горяченького, с такой дороги, ой как надобно!

Ели молча, старик больше ни о чем не расспрашивал, сам налил себе вторую стопку и выпил, закусил огурцом, съел одну картофелину и с любопытством стал наблюдать, как ест Иван.

По внешнему виду Василия Лукича нельзя было определить, сделала ли свое дело водка, он только, подперев руками голову, облокотившись на стол локтями, все смотрел и смотрел на Ивана и еле заметно всем корпусом качался из стороны в сторону. Иван сразу же заметил это и подумал: «Так вот почему я тоже качаюсь. Наследственность». Поев, юноша выпил большую алюминиевую кружку чая, поблагодарил за ужин, помог убрать посуду, вместе с дедом поставили в кастрюле греть воду для мытья и только, потом присел на табуретку поближе к печке.

— А ты хозяйственный, видать, все умеешь делать, отец, мать учили? — дед опять принялся за свое.

— Да и они учили, но все же больше жизнь сама. Живем мы в тайге, за восемь тысяч верст отсюда, там дети с мальства все знать должны, иначе нельзя. Да ты присядь, пожалуйста, — и когда дед уселся на рядом стоящий диван, служивший ему и кроватью, Иван продолжал.

— Ты только не волнуйся, мне было проще все это перенести, так как не знал я долго, кто отец мой и мать. А ты их знал, жили вместе, так что не потому, что ты слабый, а тяжелее тебе перенести это, я понимаю. А вести я привез нехорошие, — и он замолчал, посмотрел на как-то совсем ровно сидевшего деда, ничего тревожного не заметил, а Василий Лукич как-то даже спокойно попросил:

— Давай, сказывай, я готов ко всему.

— Так вот, самое главное то, что мама моя, а ваша дочь Варвара, умерла уже шестнадцать лет назад и умерла тут недалеко, я к ее могиле и приехал.

Иван опять посмотрел на деда, но тот даже не шелохнулся, сидел и смотрел уже не на Ивана, а в окно, где по стеклам бежали маленькие ручейки. Дождь так и не прекращался, только ветер уже не так неистово рвал ставни. Дрова в печке прогорели и темно-сизая зола изредка вспыхивала светло-синим пламенем изнутри и потом снова, переливаясь цементно-алебастровыми бликами, шевелилась.

— А отец твой, где же сейчас? — не поворачиваясь, тусклым голосом спросил старик.

— Дак отец мой, дядя Егор, тут… Привез я его сюда, — начал, было, Иван.

Тут Василий Лукич, вздрогнув, повернул голову к Ивану и почти шепотом выдохнул:

— Как тут, где же он?

— Не в прямом смысле тут, — продолжал Иван, но в это время, в который раз, захрапели и заржали лошади и так загремели цепями, что дед, поднявшись, вышел в конюшню и включил там свет. Лошади стояли, высоко подняв головы, и сновали ушами; по вытаращенным глазам их дед понял, что они чего-то боятся, а чего, понять не мог.

— Ну, ну, чего растормошились, давно спать пора, — и, не выключая света, старик закрыл дверь и, став прямо у прохода, спросил:

— Так, где же Егор-то?

— Да ты проходи, сядь, ничего страшного нет, просто он тоже умер, а сюда я его пепел привез. Он в рюкзаке в железном ящике запаян. В коридоре стоит.

Старик несколько раз перекрестился, что-то прошептал одними губами и, пройдя, сел.

— А я все думаю, чего это лошади растревожились! Чуют, значит, — как-то задумчиво проговорил дед. — И что же дальше делать надо? — уже спросил он Ивана с какой-то обреченностью в голосе.