Иван

— Ну что на меня смотреть? Давай садись, ешьте да поехали, такси подано, — и он жестом показал в окно.

Настя поставила немудреный крестьянский завтрак. Ели молча. Людмила поглядывала на Настю, то на Виктора и вдруг расхохоталась.

— Ну, вот давно бы так. Поехали! — и Виктор вышел во двор.

Погода была действительно прекрасная. Легкий ветерок разогнал стаи комаров, а солнце горело совсем по-летнему. Обрывки ночного тумана кое-где еще висели по балкам и оврагам, на верхушках деревьев, то тут, то там перекликались утки, издалека слышалось бурное гоготание диких гусей и трубные звуки журавлей: птицы готовились к дальнему перелету.

Прямо за огородом было много ручейков и речушек, встречались даже заболоченные заводи, к концу лета, превращающиеся в маленькие озерца, так что живности там хватало.

Наконец вышли Настя и Людмила, одетые в джинсовые брюки и легкие куртки.

— Мы готовы, — сказала Настя. — Что-то сумка у вас маловата, а у меня аппетит зверский!

— А мы надеемся, что ты нам наловишь, рыбы или еще чего-нибудь, — засмеялась Настя.

— Ладно, посмотрим, но хоть хлеба и соли не забыли?

— Этого навалом, даже у тебя в багажнике. Ты же три дня назад сам взял десять килограммов соли да так там и оставил.

— Поехали, будем считать, что у нас ученья, а кухня отстала.

И они выехали на улицу.

Глава двадцать шестая

Реакция полковника Попова была неожиданной. Он, как всегда вежливо выслушав сбивчивый рассказ Ивана, сказал:

— Если ты уверен, что перед войной он был в лагере надзирателем, то ему сейчас минимум должно быть лет шестьдесят. Но наш Денисов значительно моложе, он собирается на пенсию, но милицейскую, а это — в сорок пять. Ты что-то напутал. Я расскажу моему особисту, но, по-моему, — это не тот человек.

— Неужели не тот? — расстроился Иван. — Как жаль, что я на суде не был, не видел негодяя, — я бы сейчас быстро все поставил на свои места!

— Я же тебе говорила — не спеши, — сказала Оля. — Сколько в стране Ивановых, Николаевых, Денисовых… А завтра, между прочим, мне уезжать. И, может, надолго.

— Да, может, надолго, — и Иван нежно обнял девушку.

— А скажи, Оля, — подал голос до того сидевший молча на диване дядя Коля, — как ты относишься к тем девочкам и парням, которые демонстративно целуются на улице, не обращая внимания на окружающих?

Оля немного помолчала и спокойно ответила:

— Если это на вокзале, в порту, короче, в местах, где встречают родных и близких, — это естественно. А если просто на улице и просто так, то, по-моему, это пошло. Это показная любовь, ненатуральная. Любовь должна быть вот тут, — и Оля показала на то место груди, где бьется сердце.

— Ну, Иван, я тебя еще раз поздравляю — вот у кого надо бы учиться рассудительности! — восхитился дядя Коля.

— Она у меня такая! А я вот, дядя Коля, очень часто ловлю себя на мысли, что не люблю, а подчас даже ненавижу, тех женщин — вдов, которые ходят в черных платках. Зачем они это делают? Если тебе больно от потери дорогого тебе человека, — так носи это, как Оля сказала, в сердце.

— Тут ты, Ваня, не прав, — сказал Николай Николаевич, — такой ритуал, традиция в мире. Это не только у нас — во многих странах черный цвет — цвет траура.

— У нас во дворе один мальчик отравился грибами и умер. Отравила его собственная бабушка. Несмотря на то, что по радио много дней подряд объявляли, что грибы ядовиты, ими запрещено торговать, — она все же купила, сварила и накормила мальчика. Потом все время ходила в черном платке и говорила соседям: «Как же он, бедненький, хотел покушать грибочков! Видно, Господь Бог подталкивал его, чтобы поскорей забрать к себе в рай». Я думаю, что эту бабку надо было судить и притом показательным судом. Я даже сказал ей об этом, так представляете — она шарахнулась от меня как от сумасшедшего, и потом долго крестилась.

Иван впервые видел Олю такой возбужденной, красивые карие глаза ее заблестели, она готова была в любую минуту расплакаться.

— Видал? — сказал спокойно дядя Коля. — Да у вас даже образ мыслей одинаковый! Пожалуй, я действительно благословлю вас и во веки веков, аминь, — и он перекрестил обоих, поднялся с дивана и медленно, по-стариковски, стал спускаться вниз во двор.

— А как же насчет прощального ужина, Николай Николаевич? — спросила Оля, глядя на его сутулую спину и седой затылок.

— Спасибо, Оленька, я пойду, полежу, вашу тетрадь почитаю, а туда, ближе к ночи, может, и выпью чайку, и баиньки, баиньки, — сказал старик, а потом, остановившись и повернувшись лицом в сторону веранды, добавил: — Но завтра без меня не удирать, ни-ни, не дай Бог, я тебя проводить должен. — И Николай Николаевич ушел, шаркая ногами.

— Хороший старик, правда? Мне вообще везет на хороших людей, — сказал Иван и уселся на диван. — Садись рядом, «посидим, поокаем».

— Ты знаешь, Оля, — иногда мне так хочется съездить к той одинокой березке, под которой лежат мои родители, — ну прямо невмоготу! Тогда я прошу у них прощения, как у живых, иногда поминаю, как меня учил Владимир Николаевич Кузнецов; выпиваю стопочку, и ты представляешь — легче становится. А ведь у меня есть еще и приемные родители: как-то они там? А вот письмо это меня удивило. Они пишут о каком-то ценном предмете, который завещал мне мой отец. Но почему-то они должны вручить его только после того, как я женюсь. А я вот, видишь не женюсь и не женюсь!

— Да я согласна, давай хоть завтра пойдем и распишемся!

— Да разве нас распишут? — с грустью ответил Иван. — Нужны восемнадцать или ребенок — ни того, ни другого у нас нет. Так что будем ждать. Ну вот, о родителях ты почти все знаешь. А седина — это совсем из другой оперы…

Они еще долго сидели, обнявшись, на диване, целовались, почему-то тихо, почти шепотом разговаривали, хотя вокруг — ни души, только изредка легкий ветерок зашумит листьями и вдруг застучит по крыше рано созревший грецкий орех и покатится, подпрыгивая, по утоптанному двору.

— Гляди, Ваня, орехи уже падают — осень наступает.

— Жизнь идет, время не остановить, вот в такое же время, семь лет назад, я собирался уезжать от отца, когда ему стало совсем плохо, а через две недели он умер. Тогда по его завещанию я и сжег его.

— Страшно как!

— Да, моя, правда, почему-то вся страшная. Даже мой родной дед не умер сам, а почему-то взял и повесился.

Рита Ивановна рассказывала, что много дней он висел в колодце, пока случайно его не обнаружили совсем посторонние люди. Его даже транспортировать нельзя уже было… Там же и зарыли.

— А почему в колодце? — спросила Оля.

— Кто ж его знает! Говорят, нашли возле колодца медали и ордена его — ведь три войны прошел, такой человек был. До сих пор его лицо стоит передо мной, когда он впервые меня увидел: «Варенька, Варя», — причитал он, глядя на меня, а сам весь светился, глаза блестели от радости. Варей мать мою звали, старик и подумал, что дочь его, наконец, объявилась: видно, я на мать свою очень похож…

— А родители отца?

— Вот их-то и убил этот самый Денисов. И если он жив — я должен разыскать его.