Из дневников

.

20 ноября 1888 г.Писательский дар – самое большое из земных сокровищ. Отворилась дверца твоей души и туда внесли свет. Когда ты пишешь, ты перестаешь быть собой: становишься благородным и честным, тебе все понятно, ты можешь привести в ясность мысли, накопленные за годы жизни… Выбираешь то, что тебе по душе, ты наделен необыкновенной памятью, она помогает тебе привести мысли в систему. Ты видишь, как все у тебя ладится. А если захочешь, пойдешь еще дальше – мгновение, и ты достигнешь полной гармонии, создашь образ истинной, совершенной, непостижимой красоты…

Вдруг – дверца захлопнулась! Те другие глаза, которыми ты только что смотрел на мир, слепнут, и ты снова становишься заурядным, обыкновенным, будничным человеком. Одним росчерком пера ты можешь испортить все прежнее. Это и есть процесс творчества.

7 декабря 1888 г,«Беспомощные» Ежа – это один из тех романов, в которых выражена идея, какой тешим себя мы – неудачники, как и он, отвергающие мысль о резне шляхты. [92] В романе есть одно место, где Еж говорит об единении шляхты с народом. Так должно быть и по нашему с Вацеком мнению, но так ли это в действительности? В действительности зреет почва для социализма. Это неизбежно. В действительности шляхта соединяется с народом только в одном случае – когда пан с деревенской девушкой лежат в кровати. Все же прочее – почва для социализма…

92

В романе «Беспомощные» (1884) проявилась свойственная Ежу в эти годы тенденция к затушевыванию классовых противоречий во имя так называемого общего национального дела, вера в общественную миссию патриотически настроенной части шляхты, требование от шляхты «единения», «слияния» с народом. Эти идеи Еж развивает также в своей известной и очень популярной в свое время среди студенчества политической брошюре «Речь об активной обороне и национальном фонде» (1887). Жеромский, который вначале восторженно отнесся к этой брошюре, назвав ее «Манифестом президента раздробленной Речи Посполитой», вскоре начинает понимать «огромную ошибку» Ежа (Дневники, запись от 19. VII 1888 г.), выражает несогласие с проводимой в брошюре идеей национальной солидарности.

Вчера пан Ян [93] сказал мне с жаром:

– Держу пари, что в шести близлежащих деревнях нет ни одной девки, с которой я бы не переспал. Пусть Куба подтвердит.

– Есть, – смеется Куба.

– Ну?

– Здебка дочка…

– Ха-ха-ха! Девке-то сорок восемь лет. Тебе, Куба, в самый раз будет.

– Как же вы это?

– Как? Валю на землю и готово. Заорет – по морде.

– И девушек?

– Еще бы! Это особый смак. Получит потом воз хвороста или охапку камыша и в следующий раз такой еще будет покладистой, ого!

93

…пан Ян… – Ян Заборовский, ученик Жеромского, сын помещика Густава Заборовского. Жеромский был учителем в доме Заборовских в Олеснице (Келецкая губерния, Стопницкий повят) с ноября 1888 г. до сентября 1889 г.

– Ну, а детишки?

– А мне какое дело… Есть так есть…

13 января 1889 г.У современной польской аристократии, так же как и у современной польской демократии, есть свои традиции. Если бы двух представителей этих направлений поставить лицом к лицу и заставить договориться между собой, что значит слово «традиция», то через две минуты они повернулись бы друг к другу спиной. В конце концов традиция – священнейшее слово и для пана З. и для меня. Но пан З. подразумевает под этим словом почитание всевозможных связей между аристократическими семьями, преимущественно в текущем столетии, память о всех замужествах, женитьбах и прочих родственных союзах даже с аристократией московской, прусской, австрийской и т. д. Совокупность всего этого называется нашей польской – священной и неприкосновенной – традицией. А у нас? У нас – Костюшко, Завиша, Конарский, Левиту, Мицкевич, [94] дым пожарищ, цепи, кандалы, казематы.

94

Жеромский называет здесь ряд деятелей национально-освободительного движения: КостюшкоТадеуш (1746–1817) – вождь восстания 1794 г.; ЗавишаАртур (1808 – 183.3) – польский патриот, участник восстания 1830 г. В 1833 г. принимает участие в так называемой «экспедиции Заливского», целью которой было поднять новое восстание в Польше. Во главе партизанского отряда сражается с царскими войсками. Был взят в плен и повешен. КонарскийШимон (1808–1839) – один из руководителей демократических тайных организаций «Молодая Польша» и «Содружество польского народа», расстрелян царскими жандармами; ЛевитуКароль (1810–1841) – создатель молодежной патриотической организации, покончил жизнь самоубийством в тюрьме; МицкевичАдам (1798–1855) – великий польский поэт и революционер. В 30–40 гг. организует в эмиграции в Париже издание журналов «Польский пилигрим» и «Трибуна народов», в которых выступает как сторонник коренного изменения общественного строя, глашатай революционного союза народов и непримиримый борец за свободу родины.

Вацек, Янек, Стах! – что у нас общего с паном Заборовским? Однажды он любезно спросил меня:

– Вы серьезно считаете, что следует с уважением вспоминать имена разных «бельведерцев» [95] или участников всех этих мятежей в 30-м и 63-м годах?…

22 января 1889 г.

В честь годовщины, как велит обычай, Поднимем, братья, пенный свой бокал! Мой первый тост – за родины величье, Мой тост второй за тех, кто в битве пал. [96]

95

…имена разных «бельведерцев»… – то есть имена членов тайного общества, которые во главе с Людвиком Набеляком и Северином Гощинским напали вечером 29 ноября 1830 г. на Бельведерский дворец – резиденцию великого князя Константина. Атака на Бельведер, которую вскоре поддержали учащиеся находившейся вблизи офицерской школы подхорунжих, явилась сигналом к началу восстания 1830 г.

96

Жеромский цитирует здесь первые строки из стихотворения польского поэта Винцентия Поля (1807–1872) «Первая годовщина 29 ноября». Перевод Д. Самойлова.

Не то что тост сказать, но даже словом не с кем мне перемолвиться, в здешнем безлюдье в эту грустную годовщину. [97] Память «павших» я отмечаю в одиночестве – мне грустно и горько. Как будто вокруг меня чужие люди, иностранцы… Да и те, наверное, скорее бы поняли, почему мы чтим память нашей «пятерки»… [98] На чужбине изгнанники собираются, наверное, сегодня, чтобы поговорить о любимой родине, – а на родине, которую мы боготворим, – как же здесь пусто, как холодны сердца, как низки чувства, как никчемны люди! Только Варшава смеется над могуществом ничтожества и подлости, [99] только там в этот час собирается молодежь и «сжигает в алоэ» гордые сердца [100] павших, только там будут сегодня допоздна гореть в окнах мансарды огни, освещая молодые лица, разгоряченные вдохновением, поглощенные «тихой ночной беседой соотечественников». [101] Только там с верой, восторгом и надеждой вырвется на простор песня «Еще Польша не погибла…» [102]

97

…в эту грустную годовщину… – то есть в годовщину начала восстания 1863 г. (22 января 1863 г. был опубликован призывающий всех граждан к оружию манифест Центрального Национального Комитета).

98

Речь идет о жертвах расстрела царскими войсками демонстрации, состоявшейся в Варшаве 27 февраля 1861 г. Последовавшие вскоре похороны пяти убитых превратились в грандиозную патриотическую манифестацию.

99

Реминисценция из стихотворения А. Мицкевича «Редут Ордона» (1832).

100

Реминисценция из стихотворения Ю. Словацкого «Мое завещание» (конец 1839 – начало 1840).

101

Реминисценция из стихотворения А. Мицкевича «Матери-польке» (1830).

102

…песня «Еще Польша не погибла…»– называемая также «Мазуркой Домбровского» (1797) – известный марш польских легионеров (слова Юзефа Выбицкого, музыка Михала Огинского). Со времен восстания 1831 г. – национальный гимн. Сейчас – государственный гимн Польской Народной республики.

А по мнению вельможных панов Г., З., С. и других – это предатели родины, и о них не следует говорить здесь, в обители истинного патриотизма, который покоится на союзе с захватчиками, чурается слова «Польша», который весь – порождение изысканного ничтожества и утонченной глупости…

3 февраля 1889 г.Мне бы не хотелось подвергать осмеянию окружающих меня людей, но, даже питая к ним некоторое расположение, я все же иногда не в силах преодолеть своего отвращения. Стремясь как-то встряхнуть, оживить ум панны Луции и пана Яна, я давал им на уроках читать «Пана Тадеуша». Прочла панна Луция при мне всю поэму и, кончив, с облегчением вздохнула: ужасно скучная вещь этот «Пан Тадеуш».

Пан Ян, принимаясь за третью книгу, с самым невозмутимым видом спросил меня:

– Пан Стефан, скажите, пожалуйста, было ли на самом деле все так, как он здесь пишет, или он это выдумал?

Видите, сколько пользы от обучения пана Яна истории литературы. Ему 22 года от роду, и папа надеется, что жена принесет ему в приданое не меньше 50 тысяч рублей. Ну и вопросы же задает мне иногда на уроках пан Ян… Читает он, например, а вернее, мучает «Пана Тадеуша» и вдруг обрывает на полуслове:

– Пан Стефан, что мне купить в Варшаве – штуцер или патронташ?

Бывают натуры, которые не воспринимают, не любят поэзии, – это можно понять, но я не могу представить себе поляка, который, читая в первый раз «Пана Тадеуша», не воодушевился бы, не почувствовал бы себя хоть раз в жизни свободным, не ощутил бы уз, связывающих его с народом. Я видел двенадцатилетнего Стася Юзефовича, который до самозабвения зачитывался этой книгой; видел однажды на галерке в Большом театре двух юношей евреев из Налевок, [103] которые в антрактах читали «Пана Тадеуша», и, прислушиваясь к их замечаниям, я увидел, что они сто понимают. Помню, сколько восторгов вызвал у меня «Пан Тадеуш», когда я учился у пана Стаховского в начальной школе деревни Псары. С любовью вспоминаю я иллюстрированное парижское издание, по которому я учился читать, сидя у ног матери. Это – воздух, это – ключевая вода, это – дыхание здоровых легких, это – «центр польщизны», [104] это – библия и камень на нашей могиле, оттуда все мы берем начало. Есть там такие выражения, такие слова и фразы, которых я не могу читать и слушать без слез, и тот, кто их не понимает, тог ничего не стоит. Эта книга – мерило человека. Смотри, как человек ее читает, и узнаешь, кто он.

103

Налевки– район в старой Варшаве, населенный еврейской беднотой.

104

…«центр польщизны»… – так в книге седьмой эпопеи «Пан Тадеуш» Мицкевич называет имение старого Судьи Соплицово, в котором развертывается действие поэмы.

Пан Ян читает сцену в комнате Судьи, когда Робак. уговаривает Судью поднять восстание на Литве.

Наш Юзеф, наш Домбровский, с орлом белым флаги… [105]

Судья бросается ему на шею.

– Не понимаю, – обращается ко мне пан Ян, – чему они так радуются?

– Робак рассказывает Судье, что в скором времени польские войска под водительством Наполеона вступят в Литву.

– Ого, значит это они войне так радуются?

105

Наш Юзеф, наш Домбровский… – цитата из шестой книги «Пана Тадеуша». Князь Юзеф Понятовский (1763–1813) – главнокомандующий войсками Княжества Варшавского; генерал Ян Генрик Домбровский (1755–1818) – видный деятель национально-освободительного движения, создатель польских легионов.

– Так ведь эта война должна была вернуть стране свободу.

– Ну, хорошо. А этот Судья, зачем ему было поднимать восстание?

– Вы же читали, что говорил Робак: восстание должно было содействовать победе Наполеона над русскими.

– Эх, оба они дураки! Да и это последнее восстание, [106] разве оно не было свинством? Сами посудите, пан Стефан, пошли как бараны с одностволками против винтовок.

11 февраля 1889 г.Моего нового ученика зовут Сташек Гура. Ему одиннадцать лет, у него светлый чуб, смазанный салом по случаю первого урока, бурый зипунишко, ситцевая рубашка, сапоги с подковками, красная шапочка. «Гарный хлопец!» Несколько дней тому назад пришел ко мне его отец, Михал Гура, и попросил, чтобы я взялся учить его сына. Мальчик очень способный, память у него хорошая, только пишет вкривь и вкось, потому что руки у него уже огрубели от работы и отморожены. Читает он по складам, по-мужицки, но «до книжки большой охотник…» Может быть, занятия с этим мальчиком рассеют чувство горечи, которое овладевает мной при виде «предводителей» нашей нации. Попытаюсь отвлечься. Всеми силами души хочу помочь Сташеку стать образованным крестьянином. К счастью, мальчик умен, понятлив, способен и смел. Я буду счастлив, если просвещу одного из них, поверю в народ.

106

…это последнее восстание… – то есть восстание 1863 г.