Из-за девченки

— А что ты, сам думаешь про свою пьесу? — спросила она, еще сильнее кутаясь в шаль.

— Не фонтан,— смело поглядел на нее Колюня.— Но кое-что получилось.

— Кое-что...— со значением повторила она.— А ты знаешь, вчера вечером ко мне домой приходила мать Светы Зарецкой. Догадываешься, по какому поводу?.. Она сказала, что Света в последние дни какая-то нервная, не спит и плачет по ночам. И мама нашла у нее под подушкой бутылку с уксусной эссенцией...

— Чего это она?— испуганно поднял голубенькие глазки Колюня.

— Света догадалась, про кого твоя пьеска...

— Про кого?!— Колюня удивленно привстал.

— Рублев...— с укоризной поглядела она в его возмущенное красное лицо.— Талантов у тебя много. И артист из тебя неплохой. Но ты или себя переоцениваешь, или людей недооцениваешь, что в общем-то одно и то же. И Коробкин с Малышевой обо всем догадались. Но у них нервы покрепче, чем у Светы. Хорошо держатся ребята.

— Людмила Сергеевна!!!

— Сядь и помолчи... Мы с тобой на сцене, но играть нам не перед кем. Думаешь, я не знаю, что с тобой происходит? Знаю... Но разве насмешкой над их чувствами ты поможешь своему горю?..

Колюня убито молчал.

— Не сердись на меня.— Она вытащила руку из-под шали и дотронулась до него.— Если хочешь знать, у меня, когда я училась, была история, похожая на твою. Я уже сколько лет замужем, мать, а тот мальчишка нет-нет да приснится... Честно признаться, я до сих пор его люблю... А он и тогда и сейчас любит другую... Это больно, с этим невозможно смириться. Почти невозможно... А жить-то надо, и человеком оставаться надо.— Она погладила его руку.— Страдай, злись, рви, мечи! Но человеком, миленький, оставайся...

Колюня заплакал и сказал:

— Не про них я писал! Честное слово!.. Просто у меня так вышло...

— После всего, что было, думаешь, они поверят тебе?..

— А вы? Вы мне верите?

— Честному слову верю... Но постановку придется снять. Спектакль не получился...

— Не получился?! Или?..

— Или, Рублев, или...— Она положила руку на его рыжее воронье гнездо...

На следующий день на переменке его окликнула Наталья Георгиевна и попросила, чтобы он обязательно разыскал ее после уроков... Он нашел ее в буфете. Она сидела за учительским столом одна и доканчивала первое.

— Садись,— показала она глазами на стул.— Тебе взять чего-нибудь?

Он торопливо отказался. Наталья Георгиевна принялась за второе и между делом спросила:

— Страдаешь?

— Из-за чего? — весь сжался он.

— Что постановку сняли...

Он вздернул плечи и, не зная, что ей ответить, долго держал их приподнятыми.

— Можешь мне на слово поверить: я ее отстаивала, как могла. Сколько мне ваша классная ни толковала, я так и не поняла, что ты порочного написал. Кто-то мог узнать себя? И что? Как говорили в Древнем Риме: каждому — свое... Но ваша классная, прости за откровенность, трусиха. Привлекла на свою сторону директора, завучей, и в результате я оказалась в меньшинстве... Но будет обидно и несправедливо, если ты останешься в стороне. В какой-то степени вся эта история с постановкой задевает и меня.— Она отодвинула тарелку в сторону и спросила: — Что ты еще умеешь? Стихи, случайно, не пишешь?

— У меня есть только одно двустишие: «Бегали по улице жареные курицы».

— Потрясающая чепуха! — засмеялась она и принялась за компот,— Постой! Кто-то мне говорил, что ты прилично поешь...

— У меня много врагов...

Колюне вдруг нестерпимо захотелось есть. Он отщипнул кусочек хлеба и запихнул его в рот.

— Но одну мою просьбу ты, надеюсь, выполнишь... Если можешь, прекрати жевать...

Колюнины челюсти покорно замерли.

— Фестиваль состоится в первое воскресенье после каникул и займет весь день. Через каждые два часа будем устраивать двадцатиминутные перерывы. Я предлагала делать их покороче, чтобы скорее управиться, но наша администрация считает, что деткам надо дать расслабиться... И вот, чтоб столько времени не пропадало впустую и хоть что-то в голове у деток осталось, я решила: пусть в перерывы на всех этажах звучит литературно-музыкальная композиция. Фестиваль так фестиваль, верно? Радиоузел у нас теперь, слава богу, работает прилично.

— Я больше ничего делать не буду! — торопливо предупредил ее Колюня.

— А кто тебе сказал, что мне этот фестиваль нужен больше всех? — обиделась Наталья Георгиевна.— Но мероприятие надо провести? Надо... Мальчик ты литературно одаренный, текст напишешь за один вечер, музыку подберешь еще быстрее... Да проглоти ты, а то вид как у повешенного... А в день фестиваля, сидя у микрофона, покажешь, на что способен...

— Не получится у меня это!— затосковал Колюня.

— Что ты лим хочешь сказать? — воззрилась на него Наталья Георгиевна.— Что я напрасно себе и завучам трепала нервы, когда решался вопрос, кого послать на олимпиаду?..

Тут в буфет вошла ее подружка Галина Романовна, и она ей замахала рукой. Колюня понял: аудиенция окончена, надо освобождать место за столом.

Трагедия с комедией помножилась на несчастье с бабулей. За неделю до Нового года она поскользнулась на улице и больно ушиблась. Врачи приговорили ее к постельному режиму. Это случилось, когда у Колюни на руках уже был билет. Он хотел на каникулы уехать к двоюродному брату в Ленинград — подальше от всего и всех.

Билет пришлось сдать и заделаться, как он самого себя назвал, «внуком милосердия». Теперь надо было не только в школу ходить, но и, подобно Оле Самохваловой, продукты доставать. Наконец-то он узнал, где находится приемный пункт прачечной — в их доме, но раньше он его просто не замечал — и каково это — дозвониться в диспетчерскую жэка и вызвать сантехника... Вершиной его подвижнической жизни в эти дни стало кормление бабули, Чтобы она поскорее поправилась, ожесточенно тер морковку, давил клюкву.

Он метался между школой и домом, с ведома старосты Спринсян сбегал с некоторых уроков, чтобы проведать бабулю. В эти дни много, до одури занимался по вечерам. Не будем приукрашивать нашего героя: много занимался не потому, что хотел выбиться в отличники,— забыться хотел.

Однажды, наглядевшись на его хмурый, усталый вид, бабуля расплакалась. Да так, словно ей было не за шестьдесят, а всего лет пять — громко и безутешно.

— Ты чего? — перепугался Колюня.

— Из-за меня маешься,— заливалась она слезами и бичевала себя:— Чай, я не слепая... Ой, дура я, дура. Зачем согласилась жить здесь? Жила бы у себя, старая ворона...

— Тебе здесь плохо?

— Почему плохо? — еще пуще загоревала она.— Хорошо! Здесь и снабжение не то, что у нас. И квартира у вас — лучше не надо... А все равно я здесь не живу, а мучаюсь...

Это было для Колюни откровением. Он ведь видел, что у нее за жизнь в деревне. Дом-развалюха, огород, маленький сад — и все. Видел, как она, отмахиваясь от едкого дыма, по утрам подолгу растапливала отсыревшую печь. На себе испытал, что такое таскать воду с другого конца деревни, где был колодец. Телевизор она первый раз увидела в Москве. А зимой, когда дорогу заметает, в этой глухой деревеньке в десять дворов жизнь становится еще труднее и однообразнее... А оказалось, бабуля душой там, а здесь, под одной крышей с ним, мучается.

— И церковь мне здешняя не нравится. Шумно. Вокруг машины ходят. Поп молодой, а поет казенно. А у нас, ты видел, она маленькая да стоит на горочке, среди...— бабуля совсем залилась,— березонек.

— Раз так, уезжай.

— А ты?

— В интернате буду жить.

— Разве я позволю? — замахала она на него веснушчатыми руками.

Колюня больше не стал с ней спорить — ушел к себе. Включил магнитофон и погрузился в клокотание музыки, включенной на полную катушку.

Никому он не нужен на этом свете...