Из-за девченки
Шрифт:
В те дни Колюня искал и находил поводы, чтобы поболтать с бабулей, Ока уже спать хотела, мелко и выразительно крестила рот, позевывая, а он все выспрашивал ее про то, как она жила и работала в колхозе, про деда, убитого еще в финскую кампанию, про своего отца — и очень удивился, когда узнал, что тот в годы войны одновременно учился в школе и работал по ночам подпаском, всегда полуголодный, завидовал коровам, что те могут есть и наедаться одной травой.
Выспрашивал про весь их, Рублевых, род, тотчас полез искать фотографию прадеда, зубоскала и скомороха, в которого, по мнению бабули, Колюня и пошел.
Теперь
Он стал до такой степени жалостливым, что однажды, увидев среди зимы невесть отчего проснувшуюся муху, не убил ее!
Раньше бы он это сделал механически и даже испытал от этого малюсенькое удовольствие. А тут, скованный хандрой, лежал на тахте и с сочувствием следил за ее беспорядочным, тревожным полетом, слушал тоскливое жужжание и про себя думал: пусть летает, пусть живет...
Севка Барсуков, при всей своей лености человек наблюдательный, быстрее всех сообразил, что за кручина сделала Колюню угнетенным и ко всем радостям жизни безразличным человеком. Под конец каникул он зазвал его к себе и представил ему Веронику из своего класса. Она, как догадался Колюня по Севкиным подмигиваниям, предназначалась ему в подруги.
Готовая «своя девчонка»! Сбывалась Колюнина давнишняя мечта...
Знакомясь, Вероника томно протянула ему руку и чем-то оцарапала.
Колюня на миг выплыл из моря своего несчастья, глянул: у Вероники были длиннющие наманикюренные ногти!
Колюня тут же представил, что у Вероники и на ногах точно такие же, и сумрачно ухмыльнулся.
Может, этой ухмылкой, может, чем-то другим он сразу не полюбился Веронике.
Ей нравились веселые, смелые мальчишки, как, например, Севка.
А этот рыжий сидит сычом, молчит, из глаз у него, как у врубелевского демона, текут тоска и запредельный холод...
Посидев немного с ними, Колюня встал и сказал, что ему надо домой.
Все-таки легче всего ему было наедине с музыкой.
Она ни о чем не спрашивала, ничего не требовала, а лишь волнами прокатывалась сквозь него, вымывала душевную горечь и заполняла пустоту его одиночества светлой печалью.
Его кумиром в те дни стал Шаляпин. В неисчерпаемой мощи его голоса Колюня искал и находил силу, чтобы избавиться от тоски. Пластинку с романсом «Сомнение» (раньше такие вещи он считал утехой для слезливых старикашек) он почти стер, проигрывая ее без конца. Любил слушать, стоя лицом к окну.
Всякий раз ему хотелось представить, какая Катя не на слайдах, а в жизни. Но сеансы домашней магии делали свое дело. Вдали, над домами, видел ее неправдоподобно большое, вполнеба, лицо и тряс головой, чтобы освободиться от этого миража...
«Разлука уносит любовь...» — затаенно обещал ему шаляпинский голос, измученный страданием. Колюня прижимал лоб к стылому стеклу. И тихонько подпевал Шаляпину...
Каждому — свое…
Впервые дни после каникул школа напоминала кулисы театра. Во время переменок и после уроков по ней ходили мальчишки в выцветших, великоватых гимнастерках, девочки в трико
с марлевыми крылышками сильфид, учительницы в длинных платьях фей — заканчивалась подготовка к фестивалю искусств.Как и намечалось, он состоялся в первое после каникул воскресенье. Колюня с утра занял свое место в радиоузле на четвертом этаже школы. Текст литературно-музыкальной композиции лежал перед ним — он его выучил, чтобы ни разу не запнуться, наизусть,— были наготове все диски и записи... В душе он радовался, что ему не надо сидеть в зале. Там бы пришлось болеть за выступления своих, проявляя патриотизм, оголтело кричать: «Бис! Браво!» А у него не то было настроение, совсем не то…
Кроме того, он мог там быть отсутствуя,— с актовым залом у него была двусторонняя связь. Щелкнул тумблером — и слушай, кто из какого класса с чем выступает...
«Владимир Владимирович Маяковский! «Стихи о советском паспорте», Читает...»
«Ну, ясно, сейчас на сцену выйдет здоровенный десятиклассник. Он эти стихи читает начиная с пятого класса. Постоит, помолчит, делая вид, будто сильно волнуется, а потом как закричит: «Я волком бы выгрыз бюрократизм!..»
«Выступает сводный ансамбль первых — третьих классов!..»
А вот и знакомые имена. «Выступает ученица восьмого класса Светлана Зарецкая! Чайковский! «Времена года»... Играй, Светик, не стыдись. Представляю, как быстро и красиво, глаз не оторвешь, твои пальчики сейчас бегают по клавишам. Тянешь белую шею, заглядывая в ноты. Но тебе бы на пюпитр не ноты, а портрет Валерочки поставить — вот бы ты заиграла!.. Только зря ты, Светка, стараешься. Там все глухо, не достучишься до него. Нам с тобой одинаково не повезло. Ни тебе, ни мне не расклепать эту железную парочку...
И он опять щелкнул тумблером.
Фестиваль шел как по маслу. Ни один из номеров не сорвался. После каждого выступления, как положено, раздавались аплодисменты, Наталья Георгиевна и приданные ей в помощь учителя были довольны... Через два часа после начала фестиваля был объявлен перерыв. Все ринулись к выходу. Но тех, кто был занят в следующих номерах, Наталья Георгиевна остановила, попросила их еще порепетировать...
В перерыв школа загудела, застонала от топота сотен ног по лестничным ступенькам.
— Почему молчит наше радио? — удивилась Наталья Георгиевна.— Кто-нибудь сбегайте, узнайте у Рублева, в чем дело...
Она выжидательно посмотрела на Валерия Коробкина, занятого в сцене из «Недоросля» в роли Стародума.
— Как в них сбегаешь? — Красный от натуги, он яростно вгонял ноги в тесные для него ботфорты.— Дали на два размера меньше моего...
— Извини, я думала, твое благородство распространяется и на нас, учителей...
— Я схожу,— вызвалась Катя — госпожа Простакова.
Она постучала в дверь радиоузла. Никто ей не ответил. Вошла и увидела: уронив голову на подоконник, Рублев пригрелся у радиаторов и уснул. От скрипа дверей он проснулся. Поднял голову, дикими глазами уставился на Катю, не понимая, видит ее во сне или наяву.
— Наталья Георгиевна просила узнать, почему ты не начинаешь передачу...
Со всей наивностью только что проснувшегося он спросил:
— А что? Уже перерыв?
Ее неожиданное появление вышибло у него из памяти весь текст композиции. И, как назло, куда-то затерялась одна из приготовленных кассет.