Избранное

Капитан Полянов и старший лейтенант Зарубин уже стояли, ожидая распоряжений.

— Ладно,— сказал Евстигнеев.— Будем считать нашу встречу оконченной. О ваших пожеланиях я доложу командиру дивизии, думаю, мы их выполним, а вас попрошу учесть наши пожелания, особенно по противотанковой обороне. Давайте держать связь, товарищи.

Он поднялся, за ним встали Будневич с капитаном. Евстигнеев поблагодарил их и вышел в коридор.

Было уже около шести — время, когда штаб дивизии отправлял боевое донесение, важный срочный документ, попадавший непосредственно к командующему армией. Евстигнеев с неудовольствием подумал, что надо опять идти к комдиву, и рывком отворил дверь в комнату, где трудилась оперативная группа штаба.

Помощник Полянова, невысокий немолодой капитан Тиш-ков, подав команду «смирно», доложил, что боевой приказ полками получен: звонили офицеры связи, кроме того, он, Тишков, лично разговаривал по телефону с начальниками штабов частей.

— Хорошо,— сказал Евстигнеев.— А боевое донесение?

— В основном готово, но еще не смотрел начальник отделения.

— Копаетесь,— сказал Евстигнеев, хотя прекрасно понимал, что начальник оперативного отделения капитан Полянов, вызванный для разговора с соседями, еще не мог просмотреть проект боевого донесения.— Дайте мне вашу бумаженцию и пошлите за Поляновым.

В комнате — это была бывшая классная комната Ключарев-ской школы — сидело человек десять, и все разом почувствовали, что начальник штаба не в духе. Разговоры сразу смолкли, а когда кто-нибудь строго по делу обращался к другому, было слышно каждое слово.

15

Евстигнеев уселся за стол и красным карандашом начал править текст донесения. Вошел Полянов, облокотился рядом с Евстигнеевым и тоже стал читать. Тишков стоял поблизости, держа под мышкой папку с боевыми документами, готовый в любой момент дать необходимые пояснения или просто ответить на вопросы начальства.

— Печатайте,— закончив правку, сказал Евстигнеев и посмотрел на Полянова, который, по положению начальника оперативного отделения, был одновременно заместителем начштадива.

— Я бы еще упомянул о встрече с соседями, в частности, что нас не удовлетворяет пэтэо на левом стыке,— предложил Полянов.

— Нажаловаться штаарму еще успеем,— сказал Евстигнеев,— если, конечно, тот бойкий капитан ничего не сделает. Он что, из строевиков? На машинку, срочно! — И протянул бумагу Тишкову.

— По-моему, бывший комбат, теперь помначальника первого отделения штадива.

— Это я слыхал от него, что он помначальника. Неумен. Может, и храбр, но неумен. Неумных людей нельзя выдвигать на штабную работу.

Евстигнеев подошел к машинистке, которая начала перепечатывать черновик боевого донесения. Лицо Евстигнеева подобрело, он перехватил вопросительный взгляд девушки, улыбнулся.

— Смотри, Инна, наделаешь ошибок — схватишь двойку.— Он шутливо моргнул обоими глазами, потом одним — он называл это «подмигнуть полтора раза» — и добавил, увидев, как она улыбнулась в ответ: — Ну, давай строчи. Строчи… пулеметчица!

Начальник связи Синельников сидел у своих аппаратов, держа телефонную трубку возле уха, и едва слышно произносил слова, понятные, казалось, одним посвященным. Он недавно заступил на пост оперативного дежурного (как начальник отделения он имел право не нести такого дежурства, но в штадиве не хватало подготовленных людей) и сейчас разговаривал с командиром отдельного батальона связи, своим земляком и приятелем.

— Вы, товарищ Синельников, не видели комиссара штаба? — спросил Евстигнеев.

— Мент…— произнес в трубку Синельников, помолчал и сказал, что видел с четверть часа назад комиссара штаба Федоренко вместе с комиссаром дивизии Ветошкиным возле политотдела; он, Синельников, как раз возвращался из узла связи, а товарищ Федоренко и комиссар дивизии как будто собирались куда-то уезжать.

16

— Куда уезжать? — сказал Евстигнеев.— Когда вы научитесь говорить вразумительно, без всяких этих ненужных подробностей, откуда вы там возвращались?..

Евстигнеев опять был не прав, сознавал это и чувствовал не* обходимость поправиться, но его вновь охватило раздражение: комиссар дивизии мог уехать по своим делам, а он, Евстигнеев, опять оставался один на один с письмом командующего.

— Дайте мне трубочку,— сказал он Синельникову, подул в нее и попросил соединить себя с Московским — так именовался в телефонных разговорах комиссар дивизии Ветошкин.

Адъютант Ленька ответил, что Московский вместе с Федоренко уехал в тылы и вернется, вероятно, только к утру.

— Совсем хорошо,— пробормотал Евстигнеев, помедлил и опустил трубку на рычаг.— Товарищ Юлдашов! — отыскав глазами посыльного, сказал он.— Товарищ Юлдашов, сбегай к политотделу, а потом к дому комдива, посмотри, не стоит ли где кошевка комиссара… Ну, сани, сани, на чем он ездит. Если комиссар дивизии еще здесь, доложи — мне надо срочно видеть его.

— Поняли. Есть! — Юлдашов опрометью кинулся исполнять приказание.

«Мне бы сразу позвонить в политотдел, предупредить дежурного»,— с досадой подумал Евстигнеев и в нетерпении вышел вслед за посыльным.

У крыльца одиноко маячил силуэт часового. Постояв и попри-выкнув к темноте, Евстигнеев заметил, что по улице и протоптанным среди сугробов тропинкам деловито снуют люди. Тонко визжа полозьями, протащились мимо розвальни с лотками мин. Возле дома напротив мелькнул красный уголек цигарки, брошенной в снег. Послышался женский голос:

— А мне такого счастья не надо…

И тотчас заговорил мужской голос, убеждающий и торопливый, но разобрать слов было невозможно.

«Да, счастье,— подумал Евстигнеев.— Люди почему-то всегда связывают представление о счастье с удачей или неудачей в любви. Полюбит, разлюбит, и в зависимости от этого человек считает себя счастливым или несчастным… Вот взять Вазузин, а потом еще сотню таких Вазузиных и целым вернуться домой, к семье,— вот действительно было бы счастье, и другого мне не надо… Не надо? Не надо, не надо»,— повторил он сердито.

За его спиной в коридоре хлопнула дверь, послышался оживленный тенорок Зарубина, затем проскрипела и захлопнулась другая дверь — в бывшую классную комнату. «Сейчас Инна просияет, увидев своего разлюбезного… Тоже счастье. И никуда от

2 Ю. Пиляр

17

этого не денешься».— Евстигнеев вздохнул, отодвинулся к перилам.

Теперь, в потемках, отчетливее доносилось погромыхивание фронта. Время от времени над крышами изб то тут, то там всплывали лучистые огоньки ракет — белые, желтые, голубые; подрожав, они гасли, и тогда слышнее делалась разноголосая дробь пулеметов.