Изгои

Параллельно, очевидно, уязвленные "Собачьим сердцем" швондеры собирали на писателя соответствующий материал. 20 сентября 1925 года появилась статья Л. Авербаха, в ней, в частности, говорилось следующее: "Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета. Не только наша критика и библиография, но наши издательства должны быть настороже, а главлит - тем паче". "А ОГПУ - наипаче!" - добавим от себя.

О том, что Булгаков находился под бдительным наблюдением, мы узнаем, например, из письма писателя к И.В. Сталину (июль 1929 года), в котором есть такие строки: "В 1926 году в день генеральной репетиции "Дней Турбиных" я был в сопровождении агента ОГПУ отправлен в ОГПУ, где подвергся допросу". Цель этой акции предельно ясна - стремление любыми средствами сорвать постановку пьесы. Но было уже поздно - 5 октября 1926 года состоялась премьера "Дней Турбиных", которая прошла триумфально. А 28 октября, в Вахтанговском театре была премьера "Зойкиной квартиры" (постановщик А. Попов). И здесь был полный успех.

Подлинная слава пришла к писателю... А с нею и фантастическая по масштабам и ярости травля. Много, очень много написано об этом, но все равно, читая подобранные им самим бесчисленные "критические" статьи, понимаешь, что нет еще ни одной серьезной работы, в которой был бы систематизирован, обобщен и проанализирован весь этот обширнейший вопиющий материал. Заметим, что к появляющимся в прессе пасквилям Булгаков не был равнодушен. Поэтому он и собирал их, надписывал, подклеивал в альбом.

Но не только отклики в прессе волновали Булгакова. С некоторых пор пришлось ему следить за настроением генерального секретаря. Этот "солнечный грузин", одолевший В хитроумной борьбе одного за другим трех "арамеев" и утвердивший свою единоличную власть, был большим почитателем театра. И талантливых драматургов подмечал. А к "Дням Турбиных" стал испытывать слабость. Многократно посещал спектакль и говорил много теплых слов актерам, особенно Н. Хмелеву, исполнявшему роль Алексея Турбина. И стал этот могущественный человек как бы покровителем Булгакова.

Конечно, такое отношение руководителя державы к "Дням Турбиных" (в какой-то мере и к "Зойкиной квартире") не могло не радовать автора этих пьес. Но в то же время тревога все более овладевала писателем. И причина тому была нешуточная: в изъятых агентами ОГПУ дневниках открытым текстом раскрывалось его белогвардейское прошлое. И поэтому на допросе в ОГПУ 22 сентября 1926 года ему пришлось сознаться, что он служил в Добровольческой армии. Позже стало известно, что дневники и материалы допроса Сталин читал. Трудно сказать, знал ли Булгаков об этом. Но наверняка предполагал. А отсюда и естественное беспокойство. Как бы там ни было, но все же писатель чувствовал, что Сталин его оберегает от прямой расправы.

А мысль о продолжении "Белой гвардии" его не покидала. К тому же писатели, ценившие его, советовали обязательно закончить трилогию. Так, Максимилиан Волошин, считавший Булгакова первым, кто "запечатлел душу русской усобицы", настоятельно просил: "Дорогой Михаил Афанасьевич, доведите до конца трилогию "Белой гвардии". Максим Горький постоянно интересовался этим же вопросом. 25 марта 1927 года А. Тихонов отвечал Горькому, что Булгаков "работает над романом "Белая гвардия" - переделывает почти заново".

Булгаков же в это время переписывал финальную часть романа для парижского издания и одновременно работал над новой пьесой "Бег", которую считал в известной степени продолжением "Белой гвардии".

В "Беге" Булгаков прощался со старой и подлинной Россией и, как он прекрасно понимал, навсегда. Но, прощаясь, он не мог заглушить рвущиеся наружу вопросы, которые волновали каждого русского человека, еще не забывшего своей принадлежности к великому и несчастному народу: что произошло с Россией, почему русские уничтожали друг друга, возможно ли возвращение на родину изгнанников, вольно или невольно попавших в водоворот трагических событий.

Ключом к пониманию основной идеи пьесы является, на наш взгляд, корзухинская "баллада о долларе". Для миллионера Корзухина доллар путеводная звезда, символнезыблемости власти избранных. Доллар определяет миропорядок, регулирует все основные жизненные процессы в обществе. Туда, где "обижается" доллар, моментально направляются силы подавления, и "порядок", необходимый доллару, восстанавливается. Доллар во всем, доллар вездесущ, доллар непобедим! "Сегодня открывают памятник неизвестному солдату! Один солдат! Погиб, защищая божественный доллар... Он погиб, и за это вечно на его могиле будет пылать гранит неугасимым огнем. Доллар!"

Эта исходная мысль Булгакова об определяющей роли "божественного" доллара в происходящих в мире событиях (прежде всего, разумеется, в России) дополняется в пьесе живыми примерами. Писатель выстраивает цепочку героев представителей различных слоев русского общества, попавших в гущу зловещих событий и пытающихся разобраться в случившейся беде. Люська, естественно, предъявляет претензии к "походному мужу" - бывшему генералу Чарноте. Тот, в свою очередь, винит во всем генерала Хлудова ("У меня родины более нету! Ты мне ее проиграл!"). А Хлудов полон ненависти к главнокомандующему: "Ненавижу за то, - кричит он в лицо Врангелю, - что со своими французами вовлекли меня во все это. Вы понимаете, как может ненавидеть человек, который знает, что ничего не выйдет и который должен делать. Где французские рати? Где Российская империя?.. Ненавижу за то, что вы стали причиной моей болезни!" И Врангель молчит. За него отвечает Корзухин в своей "балладе о долларе".

Следует заметить, что Булгаков не только искусно проводит мысль о запутанном клубке скрытых сил, выступивших против России (как говорит Серафима: "А ведь действительно какой-то злостный рок травит меня... "), но и показывает то русское разгильдяйство (прежде всего духовное), которое способствует проникновению во все поры российской жизни чужого и враждебного разлагающего фермента. Используя специфические литературные приемы, Булгаков упорно проводит эту мысль через всю пьесу. "Эх, русские интеллигенты! Если бы вы пожелали осмыслить все, что происходит, мы бы, вероятно, не сидели здесь с вами в этих гнусных стенах Севастополя. Очень возможно, что мы были бы с вами в Петербурге..." - говорит Голубкову Тихий. Чарнота, когда желает оскорбить человека, то называет его презрительно "интеллигент". И у Люськи отношение к интеллигенции однозначное: "Ай, замечательная интеллигенция, чтобы ей сгнить в канаве на Галате!" Не менее сурового осуждения, по мысли Булгакова, заслуживают представители духовенства, допустившие распад России и "исход" лучшей части русского народа. "Помню-с!
– злобно шипит Хлудов высокопреосвященному Африкану. "Ты дунул духом твоим и покрыло их море: они погрузились, как свинец, в великих водах..." Вот-с как? Про кого это сказано... А? Я-то догадался, хотя и поздно". Подводит итог всем этим размышлениям Люська, которая, по простоте душевной и житейской мудрости, высказывает самое наболевшее, самое кровоточащее: "Но если кого ненавижу - это себя, тебя и всех русских! Навоз! Изгои! Гнусь!" Какая предупреждающе-назидательная сила содержится в этих словах. Булгаков ненавидел в русских духовную размагниченность и бездеятельность, желание положиться на волю судьбы, на авось, и относил это к "страшным чертам" русского народа.

Над пьесой драматург работал более двух лет (1926-1928), многократно переделывая текст. К сожалению, черновые рукописи не сохранились. Известно, что первые сообщения о работе над пьесой, "рисующей эпизоды борьбы за Перекоп", появились в прессе в марте-апреле 1927 года. В апреле этого же года Булгаков заключает договор с МХАТом на пьесу, которая называлась "Рыцарь Серафимы" ("Изгои"). К осени 1927 года пьеса была закончена и получила новое название - "Бег". В январе 1928 года состоялась читка пьесы в МХАТе в присутствии К. Станиславского. 1 марта 1928 года был подписан уже новый договор с театром, теперь на пьесу "Бег". Очевидно, текст новой редакции был уже готов, поскольку 3 марта Булгаков обещал в ближайшие дни прочитать пьесу родственникам, а 16 марта драматург сдал два экземпляра пьесы в театр. Более того, еще раньше, 21 февраля 1928 года, Булгаков в заявлении о поездке в Германию и Францию, адресованном в Моссовет, сообщал, что "в Париже намерен изучить город, обдумать план постановки пьесы "Бег", принятой ныне в Московский художественный театр... Поездка не должна занять ни в коем случае более 2-х месяцев, после которых мне необходимо быть в Москве (постановка "Бега")". Однако радужным надеждам драматурга не суждено было сбыться - за границу его не выпустили, а с пьесой начались осложнения.

Следует отметить, что чрезвычайно сложный творческий путь Булгакова мог оказаться еще более сложным, если бы ему активно не содействовали А. Горький, К. Станиславский, А. Свидерский. Обычно в периоды их длительного отсутствия Булгакову приходилось особенно трудно.

Станиславский с восторгом приветствовал пьесу "Бег" но заняться ее постановкой не мог, поскольку зимой и весной 1928 года он активно работал сразу над тремя пьесами ("Унтиловск" Л. Леонова, "Растратчик" В. Катаева и "Вишневый сад"). "Бег" перешел к В. Немировичу-Данченко, который около трех лет вообще отсутствовал в Москве и не был знаком даже с историей постановки "Дней Турбиных".

Принятая театром пьеса была решительно отвергнута Главреперткомом (9 мая 1928 г.) по мотивам чисто политическим. К тому времени уже набирала силу вторая волна критических выступлений "неистовых ревнителей" против Булгакова.

Руководство МХАТа решило организовать новую читку "Бега" и пригласило на заседание художественного совета театра М. Горького, Это было 9 октября 1928 года. Во время чтения пьесы (читал автор) часто раздавался одобрительный смех. Затем состоялось обсуждение. Резолюция Главреперткома от 9 мая 1928 года подверглась резкой критике. "Бег" - великолепная вещь, которая будет иметь анафемский успех, уверяю вас", - сказал М. Горький. Его поддержал начальник Главискусства А. Свидерский: "Если пьеса художественна, то мы, как марксисты, должны считать ее советской. Термин "советская" и "антисоветская" пьеса - надо оставить..."