Измаил

16

Все-таки оставалось еще что-то, что не вписывалось в картину, но я никак не мог сообразить, как это выразить словами.

Измаил посоветовал мне не спеша подумать.

После того как я провел несколько минут в бесполезных попытках, он сказал мне:

— Не ожидай, что сможешь разрешить все вопросы на основании имеющихся знаний о мире. Семиты того времени находились в совершенной изоляции на Аравийском полуострове: они были отрезаны от других народов или морем, или потомками Каина. Насколько им было известно, они и их братья с севера могли представлять собой весь род человеческий, единственных людей на Земле. Наверняка они видели все происходящее именно с такой точки зрения. Они не могли знать, что лишь в этом крохотном уголке Адам вкусил от древа познания добра и зла, что Междуречье лишь одно из мест, где возникло земледелие, что во всем мире еще много людей, живущих так, как Адам жил до грехопадения.

— Верно, — сказал я. — Я пытался объединить это со всей имеющейся у нас информацией, но только, по-видимому, ничего у меня не получится.

17

— Думаю, можно с уверенностью утверждать, что история грехопадения Адама — самая известная во всем мире легенда.

— По крайней мере, на Западе, — согласился я.

— О, она широко известна и на Востоке: христианские миссионеры разнесли ее во все уголки мира. Для Согласных, где бы они ни жили, она очень привлекательна.

— Да.

— Но почему дело обстоит именно так?

— Думаю, потому, что эта история дает объяснение того, что пошло не так.

— А что именно пошло не так? Как люди понимают эту легенду?

— Адам, первый человек, вкусил запретный плод.

— И что, по вашему мнению, это означает?

— Честно говоря, не знаю. Я никогда не слышал осмысленного объяснения.

— Как насчет познания добра и зла?

— На этот счет я тоже никогда не слышал внятного объяснения. Думаю, что большинство людей понимает легенду так: боги хотели удостовериться в послушании Адама, запретив ему что-то, и не имело особого значения, что именно. В этом и состоит значение грехопадения — это был акт неповиновения.

— На самом деле, следовательно, никакого отношения к познанию добра и зла вся эта история не имела.

— Не имела. Но с другой стороны, думаю, есть люди, которые полагают, будто познание добра и зла просто символ… не знаю точно чего. Они думают, что грехопадение — это утрата невинности.

— Невинность в данном контексте равнозначна блаженному неведению.

— Да… Они имеют в виду что-то вроде такого: человек был невинен, пока не узнал различия между добром и злом. Когда он перестал пребывать в неведении, он стал падшим созданием.

— Боюсь, что все это для меня ничего не значит.

— Для меня на самом деле тоже.

— И все-таки, если взглянуть на легенду с другой точки зрения, она очень хорошо объясняет, что же пошло не так.

— Да.

— Однако люди вашей культуры никогда не могли понять этого объяснения, потому что думали, будто Писание составлено такими же людьми, как они сами, — не сомневающимися, что мир был создан для человека, а человек — для того, чтобы покорить мир и править им; людьми, для которых нет ничего слаще познания добра и зла и которые видят в земледелии единственный благородный и истинно человеческий образ жизни. Читая Писание в уверенности, что его авторами были люди, придерживающиеся их взглядов, они не имели никакой надежды понять его.

— Правильно.

— Однако когда Писание читается с других позиций, объяснение становится вполне понятным: человек не может овладеть мудростью богов, необходимой для управления миром, а если он попытается эту мудрость похитить, результатом окажется не просветление, а смерть.

— Да, — сказал я, — Не сомневаюсь: именно таково значение легенды. Адам не был прародителем рода человеческого, он был прародителем нашей культуры.

— Именно поэтому он предстает для вас такой важной фигурой. Даже несмотря на то что легенда оставалась для вас не вполне понятной, вы могли отождествлять себя с ним. С самого начала вы узнавали в нем одного из вас.

Часть 10

1

В город, не предупредив заранее, приехал мой дядюшка, и мне пришлось его развлекать. Я думал, что это займет один день, но на самом деле на осмотр достопримечательностей ушло два с половиной. В конце концов я обнаружил, что пытаюсь телепатически внушить ему: «Не пора ли тебе возвращаться? Не соскучился ли ты уже по своим? А может, ты хочешь побродить по городу в одиночку? Неужели тебе не приходит в голову, что у меня могут быть другие дела?» Однако дядюшка оказался невосприимчивым.

За несколько минут до того, как нужно было отправляться в аэропорт, раздался телефонный звонок. Клиент предъявил мне ультиматум: больше никаких отговорок — работу нужно сделать немедленно или вернуть аванс. Я сказал, что сделаю все немедленно, отвез дядюшку в аэропорт, вернулся и засел за компьютер. Не такая уж большая работа, говорил я себе; бессмысленно ехать через весь город, только чтобы сказать Измаилу, что день или два я у него не появлюсь.

Однако где-то глубоко в костях я ощущал дрожь предчувствия…

Я молю богов, как, наверное, и каждый, чтобы зубы не давали о себе знать. У меня просто нет времени на то, чтобы их ублажать. Держитесь, говорю я им: я обязательно займусь вами, пока не поздно. Но тут на вторую ночь коренной зуб устроил мне веселую жизнь. На следующий день я нашел дантиста, который согласился вырвать его и достойно похоронить. Сидя в кресле, пока врач делал мне укол, готовил орудия пытки и измерял мое давление, я в душе умолял его: «Послушай, мне ужасно некогда. Просто выдерни его и отпусти меня». Однако оправдались худшие опасения. Ну и корни оказались у этого зуба — от них, похоже, было много ближе до моего позвоночника, чем до губ. Я даже спросил дантиста, не проще ли будет добраться до них со спины.

Когда все было кончено, неожиданно проявилась другая сторона личности дантиста. Он сделался зубным полицейским и решительно показал мне жезлом на обочину. Как же он меня отчитывал! Я почувствовал себя маленьким, безответственным, незрелым. Я кивал и обещал, обещал и кивал. Пожалуйста, офицер, дайте мне еще один шанс! Отпустите меня, я исправлюсь… В конце концов он меня отпустил, но когда я добрался до дому, руки у меня тряслись, тампоны во рту не радовали, и я целый день глотал обезболивающие и антибиотики и кончил тем, что накачался бурбоном.

На следующее утро я снова взялся за работу, но дрожь предчувствия по-прежнему не давала покоя моим костям.

«Еще один день, — говорил я себе. — К вечеру я отправлю заказ клиенту. Один день роли не играет».

Игрок, который поставил свою последнюю сотню на нечет и видит, как шарик решительно падает в лунку 18, скажет вам: он понял, что проиграет, в тот самый момент, когда выпустил из руки фишку. Он знал, он предчувствовал это. Впрочем, стоило бы шарику докатиться до лунки 19 и игрок, конечно, весело сказал бы вам, что подобные предчувствия часто бывает обманчивы.