Кадын

Мы подъехали к дому, спешились. Как на чужих, отец на нас смотрел. Я подошла к нему, на одно колено опустилась и молвила:

— Красного люда отец, белого скота хозяин! Мы, посвященные Луноликой матери девы, к тебе прибыли. Верных тебе воинов, с тайнами матери знакомых, ты перед собой видишь.

— Ты ли вождь этих воинов, дева? — спросил отец голосом, каким говорил с незнакомцами. Я быстро на него взглянула — нет ли улыбки? Нет. Тут же опять глаза опустила.

— Я, царь.

— Не мне принимать вас, — сказал он. — В чертоге вам жить.

— Нет, отец, рано нам туда идти, не окончено наше посвящение. Три луны нам в станах с людом жить. Таково веление Камки.

— Поднимись, дева-воин, — сказал тогда отец. — Что твоего посвящения касается, не нужно мне знать. Назови воинов, кто с тобой пришел.

И я назвала всех дев, они по очереди перед отцом опускались на колено. Очи только замешкалась, но опустилась тоже, и отец чуть дольше в нее вглядывался. Я сказала, что это лесная дева, и просила, как Камка меня, разрешить ей с нами жить, чтобы и ее посвящение было полным. Отец кивнул и отпустил дев.

Мы вошли в дом. Пятеро старших, женатых братьев и Санталай, младший, уже вокруг очага на коврах сидели. Мамушка на скорую руку тесто мешала для лепешек, какими у нас дев и юношей с посвящения встречать принято. Другие служанки кориандр растирали, и драгоценный его, пряный аромат разливался по дому. Братья поднялись, меня встречая, но отец к очагу не подошел, а снял со стены горит с расписными, дорогими стрелами, Санталаю что-то сказал коротко, потом меня из дома вывел.

Мы вышли, за нами братья. Обошли дом. Там спуск с холма был и открытое поле, на нем зимой кони отцовы, боевые, подседельные, днем ходили. Белая, под скат идущая пустошь, до чернеющего со всех сторон леса — лет стрелы. Тут Санталай прибежал, в руках клеть из прутьев нес, а в ней — большой заяц сидел, уши прижав и глаза закрыв. Его, верно, на петлю только в тот день поймали. Отец молча отдал мне горит, а брату кивнул — и он открыл клеть.

Заяц мешком вывалился из нее и пустился по пустоши большими скачками. Под горой кувыркнулся и еще сильней припустил. А отец и все братья на меня молча, тяжело смотрели.

Ни о чем в тот момент не думала я. Все движения быстры и точны были, хотя самой мне, как во сне, казалось, что я все делаю медленно, с трудом. Медленно-медленно открыла горит, извлекла лук, прижала на колене и тетиву натянула. Медленно-медленно достала стрелу, вложила и в белую пустошь вслед за зайцем пустила, и мелких ээ-тай с нею. Вскрикнула стрела, и словно я сама с ней полетела. Вмиг настигла она зайца. Всем нам хорошо было видно с холма, как в прыжке она поймала его, как от удара, отлетел он в сторону и замер, как камень.

И тут все мои братья закричали, а Санталай подпрыгнул и бегом, кубарем с холма скатился. Старшие меня окружили, как парня, по плечу хлопали, меткой называли. А я словно проснулась — и только тут осознала, что происходило со мной. Подошел ко мне и отец, обнял за плечи, тепло посмотрел, будто только сейчас и признал, и сказал:

— Думал я, шестеро сыновей у меня да дочь, что внуков нарожает. Но вижу теперь, что ошибся: семь сыновей у меня. Видите? — обратился он к братьям. Санталай как раз зайца, стрелой пронзенного, принес, это вновь крики вызвало и похвалы. — Видите: брат ваш младший, с нами на равных сидеть будет.

— Э, Санталай, ты теперь жениться спокойно можешь: не тебе отцу наследовать! — пошутил мой брат Бортай, и все засмеялись.

У нас так принято было издревле, что младший сын наследует отцу, но до того момента не может жениться. Но женщина не наследует никогда у нас, так не бывает. Мне не понравилась шутка. Оттеснять брата я и не думала! Пусть равной отец меня назвал, а все ж не мужчина я, да и Луноликой матери девы, в чертоге живя, не получают наследства. На отца я взглянула — он тоже брови сдвинул, но сказал только:

— Все бело-синий решает. — И пошел в дом.

Там отдали мы зайца служанкам, чтоб жарили, а сами снова расселись вокруг очага. Я впервые с братьями сидела, как равная, и очень гордилась тем.

Очи же моя все это время у двери сидела, не решаясь ступить на цветной войлочный ковер. Многое она видела впервые да и под крышей впервые была. Тепло, запах дыма и кориандра, хлеба, еды подействовали на нее, как Камкин дурман: жалась она, оцепенев.

Тут служанки поставили нам блюда на низких ножках, с лепешками, вареным мясом барана и лакомством — кедровым белым орехом в меду, дали сосуд с хмельным молоком. Пустое блюдо еще поставили, туда благовоний тертых насыпали и залили теплой водой. Терпко, приятно запахло. Братья стали руки в воду эту макать, лепешки и мясо брать. Веселый разговор начали, все обо мне да зайце. А Очи голодными глазами глядела, но не подходила, упрямая. Тогда отец сказал:

— Иди к нам, воин-дева. Садись с нами. Ты и гость нам, и не чужая.

Служанки ей травой набитую подушку положили на месте гостя, напротив огня, но чуть подальше от хозяина. Очи села, как мы, ноги скрестила, но ни на кого не смотрела и двинуться боялась. Я ей пыталась дать понять: делай, как я. Левую руку сначала опускала в воду, потом, стряхнув капли, брала мясо и хлеб. Смотрю — она правой рукой к мясу потянулась. Я страшные сделала глаза — поняла она и руку отдернула. Так воины у нас не едят: в правой руке только чаша может быть, но всегда свободной и чистой она оставаться должна, чтобы в любой момент схватить кинжал. Мне стало жалко ее и совестно. Хоть никто из братьев, казалось, не замечал того и беседа своим ходом шла, я сказала:

— Очи с Камкой выросла, как дух лесной жила, в стойбище нашем не появлялась, обычаев наших не знает. Я тоже первый раз, как взрослая, сижу, Очи. Когда ребенком была, все иначе было. Теперь же заново сама обучаюсь, как вести себя надо. Ты не бойся, что не знаешь чего-то, Очи. Будем с тобой вместе учиться, нам в стане теперь жить.

Как подходил обед наш к концу, отец сказал:

— Зимой не устраиваем мы праздников, не то время, алчных духов много кругом. Но я хочу Луноликую отблагодарить за честь, что оказала нашей семье. Я велю выбрать лучшего оленя из моего стада, отвезешь его в чертог дев, Ал-Аштара.

Я согласилась. Я знала, что предстоит мне увидеть дев. О встрече этой давно мечтала. И слова отца обрадовали меня: с таким даром не стыдно показаться в их чертоге.

Стали мои братья собираться уходить, стали нас с Очи с собой звать. Зимой у нас люди по гостям ходят, смолку жуют, разговоры ведут. В самые темные дни, когда ээ-борзы даже в станы заходят, меж домов бродят, зовут люди сказителей в дома, пением, историями о прошлом отгоняют страх и зимнюю смутную тоску. Все лучше, чем сидеть дома одним, алчных духов вздохи за дверью слушать.

Тогда уже самые темные ночи прошли, хотя зима в самом разгаре была. Все братья хотели похвалиться перед соседями, какая у них сестра стала. Но Санталай сказал:

— Те, надо ли девам с вами сидеть! Им к молодым идти надо. Пойдем, сестра, со мной, сейчас молодежь в доме Антулы-вдовы собирается. И лесную деву с собой бери, пусть на стойбищенских парней посмотрит.

Антула была еще молодой женщиной и без детей. Вдовы у нас обычно к брату мужа идут, второй женой им становятся. Но мужа Антулы две зимы назад забрали духи в лесу — ушел он на охоту и не вернулся. Ничего от него не нашли. Такая смерть смертью не считается — Антула хоть без мужа, а к брату его идти в дом не может и свободным воином снова тоже не стала. Как бы зависла Антула: ни туда, ни сюда не сдвинется, пока духи мужа не отпустят или не откроют, где тело его найти. К Камке обращалась она, но не ответила Камка. «Ты духов прогневала, как хочешь, живи», — сказала. А как одной женщине жить? Вот Антула и зовет к себе в дом молодежь. Тем все равно, где посиделки зимние устраивать, а еще и Антуле помогают, нитки вместе сучат, подарки приносят. Тем и живет она.