Как слеза в океане

Он ждал, пока она заснет поглубже. И заснул сам.

Проснулся он от холода, пронизавшего грудь, и от недостатка воздуха. И сразу увидел человека, приставившего пистолет к его обнаженной груди; второго, зажимавшего ему рот, он увидел лишь потом, когда хотел обернуться и посмотреть на Любу. Они подняли его с постели, он не сопротивлялся. Поняв вопросительный взгляд одного из них, он указал на стул в углу. Они подобрали его рубашку, брюки и башмаки. Старший из них бросил нахальный взгляд в сторону Любы. Андрей сделал движение, чтобы прикрыть обнаженную девушку. Но они уже двинулись к выходу, и старший шел за Андреем, обхватив его за шею тяжелой, влажной рукой.

Выйдя в сад, они отдали ему одежду. Вдруг раздалось:

— Андрей! — И снова, пронзительно-громко: — Андрей! — Люба, нагая, появилась в дверях.

— Иди в дом, Люба, не волнуйся, — сказал он.

Она сделала еще один шаг, один-единственный шаг вперед и отчаянно вскрикнула:

— Андрей!

Тот, что помоложе, надел на него наручники и рывком потащил за собой. Старший постоял немного, глядя на нагую женщину, которая вдруг сделала странное движение, точно собираясь повернуться вокруг своей оси, а затем упала. Он услышал, как ее тело ударилось о гравий и как посыпались мелкие камешки. Потом и он заторопился вон из сада.

4

— Все в порядке, господин комиссар. Вставайте, он у нас в руках, полный порядок, шеф!

— Что ты ревешь как бык, Эдер, всю деревню разбудишь. Сперва дай мне что-нибудь выпить, а потом уж буди.

Кружка была уже в руках у «паладина». Славко, задрав голову, долго пил, затем отставил кружку, хотел выпить еще, но раздумал и, наконец, встал.

— Он был не один?

— Нет, с ним в постели была голая баба. Мы и застали его нагишом, он спал. Вот счастливчик, мы два часа ползали на брюхе, как змеи, а он с бабой!.. — И он подкрепил свою мысль похабным жестом.

— Прошу вас, господин Марич. Как видите, когда я пью, я руковожу операцией, когда я сплю, она продолжается, а когда я просыпаюсь, она уже окончена. Прошу вас!

Эдер показывал дорогу; подъем был крутой. Марич, следивший за тем, чтобы Славко не оказался у него за спиной, удивлялся юношеской легкости движений комиссара. Неужели в нем все притворство: и опьянение, и лень; может быть, даже брюшко накладное?

— Мы уже почти пришли, — сказал наконец Эдер и указал влево, где двигались какие-то тени.

Славко обернулся к Маричу:

— То, что меня еще не убили, объясняется несколькими причинами. Господа из Белграда очень хотят от меня избавиться. Но ума не приложат как. Я слишком много знаю. Ладно, убить меня можно, это не так уж трудно. Но я кое-что припас на этот случай. Через двадцать четыре часа после моей смерти по всей стране разойдутся такие маленькие листочки. Номер первый будет довольно безобиден. Там просто будет кое-что сказано о взятках, которые получали военный министр, два генерала и три полковника. Так, пара историй о подрядах. Это в принципе не так уж важно и затрагивает лишь десяток известнейших людей страны. Листочки за номером два, три, четыре будут уже интереснее. Но подлинный интерес вызовет листочек номер пять. Тут уже и король замешан. Начинается все с анекдотов, мало ли, хотя бы о краденых лошадях для королевского манежа. Но потом будет уже не до смеха. Крупные гешефты — это уже не смешно. И кровь — это тоже не смешно. Спросите у своего отца, уважаемый господин Марич, не опасно ли обращаться с Мирославом Хрватичем как с последним дерьмом.

Вскоре они подошли к группе из четырех человек, стоявших под большим деревом.

— Отвязать, снять с него наручники! — приказал Славко. Он уселся на пень и кивком головы подозвал к себе Андрея. Затем подал еще знак, и все отошли на почтительное расстояние, метров на двадцать.

— Душевно прошу прощения. Я никоим образом не велел ни надевать на вас наручники, ни привязывать к дереву. — И поскольку Андрей молчал, Славко продолжил: — Тем более что у меня нет никаких оснований вас арестовывать. — Но Андрей по-прежнему молчал. — Мне нужна от вас лишь небольшая справка, вот и все. И вы, наверное, догадываетесь какая.

— Нет.

— Нет? Обидно! Такой человек, как вы, о котором я в последнем отчете писал, что после ухода Вассо Милича — о чем, без сомнения, мы все искренне сожалеем — он стал первым человеком в компартии и вдруг не догадывается, чего от него хотят!

Молчание.

— Может быть, сигарету? Ах, вы не курите? Это хорошо, значит, в тюрьме отвыкать не придется. Да, так я о справке. Ты скажешь мне всего два слова, Боцек, и можешь возвращаться к прекрасным, таким пышным грудям своей девчонки. Конечно, ты же молод, Боцек, ты веселый и красивый парень, Боцек, ты правда красивый парень. У вас было собрание, и на нем присутствовал один немец. Я не спрашиваю тебя, как его зовут или как он выглядит. Потому что ты этого не скажешь — даже если мои ребята выбьют из тебя дух. Значит, нечего терять время, это все глупости, и бог с ними, проехали, к вам на собрание в жизни не приходил никакой коммунист из Германии. Но мне хотелось бы знать вот что: намечается ли у вас изменение линии партии в национальном вопросе, в крестьянском вопросе?

Андрей молчал. Славко, вытащивший было пачку сигарет из кармана, засунул ее обратно, вынул кисет с табаком и медленно начал скручивать цигарку. Андрей внимательно следил за его движениями, поэтому удар ногой в живот застал его врасплох. Он согнулся от боли.

— Ты никого и ничего не выдашь, если дашь мне эту справку, все равно это будет напечатано в следующем номере «Пролетария».

— Вот и подождите следующего номера «Пролетария», — сказал Андрей. Он все еще не понимал, чего добивается Славко.

— Конечно, — сказал Славко, — я мог бы и подождать недельку, я ведь ничего не теряю. Но я не умею ждать, и это мой основной недостаток, а в остальном я — мужик неплохой. Если б я был терпеливым и всякий раз дожидался, пока мне попрет карта — слышишь, браток? — разве я стал бы таким чудовищем, палачом для сербов, изменником для хорватов, мучителем для коммунистов и террористов? Да я сидел бы сегодня в апелляционном или даже в сенатском суде. А теперь я кто? Грязный, спившийся полицейский, которому спихивают самые поганые дела. Последний сутенер в Сплите считает себя выше Славко и не захочет поменяться с ним местами. А все это оттого, что я не умею ждать.

Ладно, говорить ты не хочешь. Да и у меня нынче не то настроение. Мне уже на все начхать, доняли меня эти белградцы. Да и вами я сыт по горло. А я ведь щадил вас, коммунистов, где только можно. Конечно, у меня не всегда получалось так, как хотелось. Но мне никто и посочувствовать не хочет. Если бы я сейчас получил кое-какие сведения, я мог бы еще малость укрепить свои позиции в Белграде. Потому что если меня снимут, то пришлют другого, и уж он вам покажет. Я-то вам как раз не враг. Говорю тебе: пусть приходит Красная Армия, и я первый вывешу красный флаг, арестую правительство, да хоть самого короля, если прикажете. У меня уже давно составлен список, и я выдал бы вам их всех. Но, увы, Красная Армия далеко, пока далеко. Значит, пока мне приходится любой ценой удерживать позиции — не только ради самого себя, но и ради вас тоже.

— Чушь, — сказал Андрей, у которого начала проходить боль от удара, — болтовня и чушь!

— Чушь, говоришь ты, Боцек, болтовня и чушь? Это почему же — или ты не веришь, что я такой оппортунист и тряпка, что пробы ставить негде?

— В это-то я верю, но нам не нужны оппортунисты, и уж тем более они нам не понадобятся, когда придем к власти.

— Ах, так; может, вам и полиция не нужна будет? Может, в России нет полиции? Вот что я тебе скажу: без хлеба еще можно прожить, а без полиции — нет. Такие люди, как я, в сто раз нужнее таких, как ты.