Как слеза в океане

— Да, немного, я жил там три года, работал в одной немецкой фирме. Думаю, потому Зённеке и выбрал меня для этого дела.

Телефон прервал его на полуслове. Он с трудом договорил фразу до конца и снял трубку. Это звонила Лизбет. Он почти ничего не понимал: слова так и сыпались, мешая друг другу и налезая одно на другое, — она всегда так говорила, когда хорошо подготовленная ложь в последний момент казалась ей слишком глупой и неправдоподобной, и она на ходу начинала сочинять новую. Она решила извиниться за то, что позвонила так поздно, почти на три часа позже, чем обещала, но звучало это как упрек. Йозмар сказал:

— Да, я понимаю, конечно! — Он слышал дыхание Лизбет, потом она сказала:

— Йозмар, ты мне, наверное, не веришь, но я правда не могла, я должна была, ты же знаешь, как Лора нервничает, когда у нее генеральная репетиция, а я…

Он прервал ее:

— Я тебе верю, Лизбет, правда верю. — Он подождал. Откуда-то, словно издалека, доносились голоса и музыка. Кто-то пропел: «…ресничку выдеру и заколю…», затем раздался тонкий голос Лизбет:

— Значит, ты уезжаешь завтра утром, то есть, я хотела спросить, это точно?

— Да, — ответил он и засомневался, действительно ли он сказал это или только подумал. И повторил: — Да. — Вновь посыпались слова; музыка зазвучала громче. Но он уже понял, что она с ним не едет и что все это слишком сложно, чтобы объяснять по телефону. Послышалось отчетливо:

— Ну, ты ведь не очень огорчился, Йозмарчик? — Он ждал. Музыка звучала уже в полную силу, это был хор, и какой-то голос прокричал совсем рядом с трубкой: «Себе ресничку выдеру и заколю тебя!» Йозмар быстро сказал:

— Нет! — и повесил трубку. Он медленно повернулся к столу, застегнул пиджак и подсел к Пятнице. Телефон зазвонил снова. Он вскочил, выдернул шнур из розетки и опять подошел к столу. Пятница посмотрел на него:

— Может быть, это что-то важное?

Йозмар кивнул, взял аппарат и прошел в другую комнату.

Вернулся он минут через десять. Выражение лица его изменилось, напряжение спало. Пятница, казалось, уснул; его красивые загнутые ресницы подчеркивали глубокие тени под глазами. Локти покоились на подлокотниках, ладони аккуратно лежали на столе — добрые, широкие, Йозмару подумалось — наивные.

Когда он принес кофе, гость уже не спал, глаза его были широко открыты, но руки все еще лежали на столе.

Неожиданно он заговорил. Рассказал анекдот про боснийского крестьянина, а боснийские крестьяне, как известно, большие любители кофе.

Разговаривая, Пятница почувствовал себя свободнее. Не прерывая разговора, он извлек из вновь обретенной папки две булочки. Одну протянул Йозмару, другую обмакнул в кофе. Но и жуя булочку, он не переставал говорить. Эти анекдоты, казалось, веселили его самого. Видимо, он тоже чувствовал, что это — лучший способ прогнать еще существовавшее между ними отчуждение. Йозмар принес из кухни все, что нашел съедобного, и они продолжили свой ранний завтрак. Стало почти холодно — близилось утро. Боль в виске прошла, но он снова чувствовал усталость. Он радовался, что ничего не надо говорить, ему было приятно просто сидеть и слушать. Он удивился, как легко ему теперь удавалось гнать от себя мысли о Лизбет.

Он слишком поздно заметил, что гость умолк. Но, подняв глаза, убедился, что Пятница и не ждал ответа.

Дождь пошел снова — торопливо, сильно, точно желая наверстать упущенное. Откуда-то издалека донеслись два долгих гудка, и стало ясно, что шум дождя безраздельно заполнил всю округу.

— Вы условились, что ты завтра утренним поездом выезжаешь в Вену, забираешь там чемоданы и послезавтра отравляешься дальше. Об этом известно не только мне, но и другим. Значит, лучше изменить программу. Раньше выехать ты, к сожалению, не сможешь, так что поезжай одним-двумя днями позже.

Йозмар не понимал, зачем это нужно. Да ему и не хотелось задерживаться в Берлине еще на день или два. Он может проявить слабость и пуститься на поиски Лизбет, сознался он себе. Нет, надо ехать, и чем скорее, тем лучше. Чемодан уже собран, и ничто его не удерживает.

— Тем товарищам, которым известно о моей поездке, наверняка известно и многое другое. Я вас не знаю, то есть, я имею в виду, я ни с кем из вас близко не знаком. Но я доверяю вам, раз партия выбрала вас в руководство. Так что я тебя не понял.

Пятница молчал. Йозмар испугался, что тот снова заснул; он уже начал терять терпение и, вдруг снова ощутив усталость, хотел было сказать: «Как решили, так я и поступлю. У меня еще есть два с половиной часа, чтобы поспать. Если хочешь прилечь, в той комнате есть кушетка», — но заметил полуоткрытый рот гостя, удивительно неподходящие к лицу девичьи губы. Их вид успокоил его, и он промолчал, не решаясь даже пошевелиться.

Начинался день; серое небо рваным, мятым платком тускло отражалось в стекле балконной двери; на этом фоне лицо Пятницы казалось большим темным пятном в ореоле света.

— Шестого ноября тысяча девятьсот двадцать девятого года произошел государственный переворот. С тех пор прошло уже два с половиной года. Но террор не уменьшился, наоборот. Многие из тех, кто полтора года назад готов был отдать жизнь за наше дело, теперь не возьмут у нас даже листовки. Поражения разъедают душу, и не только у рядовых членов партии, но и у руководства. Проваливаются собрания, подготовленные по всем правилам конспирации, на границе хватают курьеров, о поездке которых знали только мы, — австрийских, немецких, бельгийских, чешских товарищей. Хуже того: полиция пропускает их через границу, а потом следит за ними, чтобы раскрыть всю сеть. Или чтобы заставить нас поверить, будто может раскрыть ее только таким путем. Нет, паники, конечно, не надо, но осторожность не помешает. Моего брата убили, жену арестовали и пытали — ты с ней увидишься, она теперь на свободе. А тебя мне было бы жаль.

Пятница встал и вышел на балкон. Его движения были спокойны, словно бы хорошо продуманы. Йозмару захотелось увидеть его лицо. Он встал рядом с ним. Фонарь уже погас, по улице грохотал молочный фургон. Пятница обернулся к Йозмару и испытующе взглянул на него. Тот выдержал его взгляд.

— Да, но если ты кого-то подозреваешь, надо было сказать. Это же ужасно.

— Я пока никого не подозреваю. Ты давно в партии?

— С тысяча девятьсот двадцать третьего года, но три года у меня выпали — я снова начал работать только год назад, когда вернулся в Германию.

— Массовая нелегальная партия — это уже само по себе противоречие. Нет такого террора, в котором могли бы участвовать организованные массы. В работе с массами невозможно добиться по-настоящему строгой конспирации. Да к этому нельзя и стремиться, понимаешь? Так можно подготовить разве что террористический акт, но мы ведь хотим воздействовать на массы. Какое-то время мы остаемся в тени, но иногда должны — таков закон нашей работы — напоминать людям о своем существовании: партия жива! Мы должны постоянно доказывать это недовольным и даже просто апатичным массам. Нашим врагам это известно и без всяких агентов. В их календаре столько же святых Варфоломеев, сколько памятных дат у пролетариата: Первое мая, Первое августа [1] , Седьмое ноября, день рождения Ленина и так далее. В этих вот книгах ты везешь текст призывов к Первому августа. Нашим врагам это известно и даже без всяких агентов. Им это известно, потому что у них есть календарь. Сам текст их, конечно, не интересует, там все против войны, как обычно, но они знают, что около Первого августа у них будет возможность арестовать столько-то коммунистов, причем самых мужественных и бесстрашных. Если бы у нас не было этих дат, полиции пришлось бы их выдумать. Агенты тоже есть, поэтому будь осторожен. Но самую большую опасность для партии представляют не они. Всего опаснее для нас наши собственные действия.

1

Первое августа 1914 г. — день начала первой мировой войны. (Здесь и далее примеч. перев.).