Калейдоскоп

Узкой улочкой поднимались мы по склону. Дионисий нес корзину с провиантом, а я на правах гостя шел налегке. Делал вид, что с интересом разглядываю обшарпанные домишки. Сколько очарования для приезжего человека в таких живописно расположенных небольших городках, но в пору обеденную они просто невыносимы. Запахи кухни напрочь отбивают охоту к экскурсиям и прогулкам. Уже через несколько шагов совершенно явственно чувствуешь, у кого пригорел жир на сковороде, где начинают портиться остатки рыбы, откуда тянет подгнивающими овощами и кто острыми приправами пытается заглушить запашок не первой свежести мяса. Доносятся и иные ароматы, виною которым примитивная канализация. А все это в сочетании образует на редкость мерзкое зловоние. Тяжелая духота висит между домами и, как ревнивая жена, ни на шаг не отпускает прохожего. Идет так человек и думает: «Далеко еще? Ну сколько можно все вверх да вверх? Почему чем выше, тем сильнее этот нестерпимый смрад? Неужели эта улочка никогда не кончится? Не до неба же она тянется».

Наконец дошли. Милый мой проводник остановился перед воротами, над которыми висел жестяной фонарь с высеченным на нем номером.

— Это здесь, — сказал Дионисий и свернул в темную подворотню. Прошли лестничную площадку и, невольно прижмурив глаза, вышли на залитый солнечным светом двор. Еще несколько шагов, и мы перед трехэтажным флигелем.

— Вот и на месте. Это ее окна.

Дионисий снял шапку. Я машинально сделал то же самое. И, как выяснилось, зря поторопился. Дионисию шапка была велика и он снял ее, чтобы не лезла на глаза, мешая смотреть, когда он задирал голову вверх. Моя же шляпа сидела прочно. С обнаженной, как бы из почтения, головой смотрел я на грязные оконные стекла и выцветшие занавески. Создавалось впечатление, что квартира заброшена.

— Там никто не живет?

— Магистрат наложил лапу. Поговаривают о создании здесь музея и о мемориальной доске.

Я, должно быть, скорчил от удивления такую гримасу, что Дионисий, не дожидаясь вопросов, пустился в объяснения.

— Ведь благодаря ей мы имеем городскую транспортную сеть и нового бургомистра. Со старым она покончила с типично женской беспечностью. Нужно же это как-то отметить. Скромный мемориал кажется нам вполне логичным завершением дела.

Между окнами висела небольшая вывеска: на голубом фоне — женская ножка в розовом чулочке. У самой ноги надпись, сложенная из выведенных под наклоном букв: «Лоня Круй, педикюрша».

— Странная реклама. Почему нога в чулке?

— Поначалу нога была обнаженной, с красными ноготками. Голенькая, аппетитная и очень женственная… — Дионисий почесал за ухом. — И уж ни у кого не вызывало сомнения, что это молодая, стройная, девическая ножка. А потом Лоня велела подрисовать чулки и из дамской эта нога превратилась в никакую. Кажется, духовенство настояло на этом. Ну и те, другие, конечно, тоже.

На втором этаже дрогнула занавеска. Мелькнуло женское лицо. Потом окно тихонечко приотворилось. Я бы и дальше продолжал стоять спокойно, если бы не Дионисий.

— Живо! — крикнул он и втащил меня в подворотню.

Секундой позже кто-то плеснул из окна помоями.

— Все стареет, кроме ревности, — проворчал Дионисий. — Подумать, столько лет!..

На стенах я заметил гадкие обидные прозвища, начертанные в адрес Лони Круй и ее ближайших родственников. Нацарапанные гвоздем надписи представляла в крайне невыгодном свете взаимоотношения педикюрши с бургомистром.

— Можно высунуть нос. Теперь нам ничего не угрожает, потому что у старой ведьмы только одно помойное ведро.

— День добрый, мадам Оперкот. Как здоровье? Тьфу-тьфу, не сглазить, вы прекрасно выглядите.

— Это вы? А я вас сразу и не узнала. — Рослая, плотная женщина усмехнулась явно через силу. — О, да вы с товарищем, а я не одета! Прошу покорнейше прощения!

Оперкот скрылась за занавеской. Дионисий разразился проклятиями.

— Уходим. Она побежала к соседям за помоями.

— Одалживать помои? Забавно.

— Каждый для кого-то накапливает помои. Такие времена бывают, что ни за какие деньги не достанешь в городе даже кружки помоев.

С этими разговорами мы покинули двор. Узкой тропкой между садами вывел меня Дионисий на пригорок, под вековые дубы. Мы уселись в тени раскидистых деревьев и с превеликим аппетитом добрались, наконец, до вина и съестных припасов.

— Эта ведьма, — сказал Дионисий, открывая бутылку, — сыграла прескверную роль во всей этой истории. Как находишь вино?

— Великолепное.

— Так вот, эта Оперкот… Сперва оговорила Лоню перед исповедником. Голову даю на отсеченье, что так и было. А потом привела бургомистра в совершенно неподходящее для таких визитов время. Бывают ситуации, когда не до гостей, и уж кто-кто, а соседи должны об этом знать.

Дионисий задумался. Я терпеливо ждал.

— Рассказываю не по порядку. Неожиданный визит бургомистра предрешил дальнейшее развитие событий. Это был поворотный пункт. В один прекрасный день появился в городке черноокий молодец с нахальной физиономией. Приехал, походил там и сям и поселился в квартире под розовой ногой. Молодой человек оказался кузеном Лони. Все эти чужеземцы друг другу родня, хотя иной раз и поверить в это трудно. Кузен повел себя тактично. Не осложнял жизнь остальным жильцам. Большую часть дня проводил возле дома. Чем занимался по ночам, никого не интересовало. Лоня давала понять, что кузен приехал с кругленькой суммой денег и хочет ими с умом распорядиться. Поэтому отнеслись мы к молодому человеку доброжелательно и с участием. Разгоревшиеся было вокруг него пересуды скоро утихли, и жизнь пошла своим чередом. Так бы все продолжалось и дальше, если бы не Оперкот.

В один прекрасный день прибежала она в ратушу и совершенно бесцеремонно прервала бургомистрову дрему.

— Вы тут спите, а Лоня нагишом порхает по квартире. И кузен с ней заодно.

— Порхает? — удивился бургомистр. — Но ведь там же низко.

— Быстрее, а не то поздно будет! В таких делах каждая секунда дорога! — крикнула Оперкот и выбежала вон, покатываясь со смеху.

Вскоре выскочил и бургомистр. Без котелка и форменного сюртука мчался он со всех ног к Лоне, «на горку». С Оперкот столкнулся на лестнице.

— Поспешите-ка! — прошипела змееподобная соседка и подала бургомистру трость покойного Оперкота.

— Откройте! — заорал бургомистр, колотя тростью в двери.

Никто не отвечал, и бургомистр, устыдясь, опустил трость. В квартире царила тишина.

— Есть там мужчина или нет? — подзуживала Оперкот.

— Лоня… — шепнул бургомистр.

— Что?

— Открой!

— Так открыто же!.. — рассмеялась Лоня и впустила бургомистра. — Ой-ой-ой, что это за отвратительная вонючая трость? Выбрось сейчас же, а то весь дом сбежится на этот запах!

Бургомистр посмотрел на Лоню и почувствовал, как похолодело у него в груди. Никогда не видел он ее в таком насмешливом настроении. «Не та Лоня», — подумал он и без возражений оставил трость за порогом.

— Что так вдруг? Доконала мозоль на мизинчике?

Бургомистр не успел опомниться, как Лоня усадила его в кресло и велела снять ботинки. Потом подставила тазик с душистой водой. Бургомистр окунул туда ноги и с облегчением вздохнул. От ратуши до Лони путь неблизкий и все время в горку.