Камаэль

Женщина кивнула и мигом вылетела вон, прикрыв за собой дверь. Её торопливость я мог понять — внизу столкнулись лбами трактирщик и Аэлирн, а у неё на щеке краснел и наливался след от ладони. И, судя по размерам, то сделал точно не Павший, а хозяин заведения. Наконец, разговор на повышенных тонах закончился, хлопнула дверь, да так громко, что стёкла в окнах задрожали, грозясь вылететь и разбиться. Наконец, женщина принесла ведро с горячей водой и стопку полотенец, а я меж тем методично рвал на лоскутки одну из рубашек, которую мне вчера так щепетильно подбирал Аэлирн — Виктору следовало положить новые повязки, поскольку я видел, как за окном свирепствовала снежная метель, и я уже мечтал о том. Как мы спустимся с горы, в тепло, в леса, как можно будет наконец спокойно вздохнуть; ноги мои мёрзли, даже в таком тёплом помещении, а по коже одна за другой вновь и вновь пробегали стайки мурашек. Отложив ровные лоскуты на кровать, вновь поправив волосы, я обернулся к притихшему вампиру, напустив на себя строгий вид:

— Ну и? Виктор, я желаю знать, что произошло.

А пока мужчина собирался с силами, которых даже у меня осталось мало, что уж говорить об этом несчастном, измотанном и почти высохшем вампире, который устало откинулся на спинку кресла и рассматривал деревянный потолок с несколькими большими перекладинами, снял с шеи мешочек, благоухающий лавандой, бросил несколько щепоток в горячую воду. Лаванда успокаивает, но не только нервы, но и раны, это растение прекрасно, как на него ни посмотри. И вскоре комната наполнилась тонким, свежим ароматом, больно резанувшим по воспоминаниям, но меж тем изгнавшим затхлый запах пота и спермы, оставшийся с ночи. Мне стало легче, да и злость поулеглась, в голове воцарилась мягкая, щадящая пустота, которой так сильно не хватало. Окунув одно из полотенец в воду, выжав его, я вернулся к брату, принялся проходиться по жуткой ране, смывая грязь и засохшую кровь, вымывая гной.

— Я искал Саиль, — начал через какое-то время вампир, перестав морщиться и низко порыкивать сквозь плотно сжатые зубы, — и это было непросто. С тех пор, как её использовали в последний раз, она переходила из рук в руки, терялась и вновь находилась. Про этот артефакт, как и про многие другие, вспоминают лишь тогда, когда он действительно нужен. И это было мне совершенно не на руку — пришлось переворошить слишком много сведений, слишком многих оповестить о своём присутствии, и то были далеко не всегда друзья. Как ты понимаешь, в нашем положении это совершенно лишний, и, к несчастью, необходимый риск. Одни говорили мне, что она похоронена вместе с одним из королей прошлых столетий, другие, что её давно унесли драконы. И лишь один из тех, кому я ещё мог доверять, с уверенностью сказал, что последний раз, когда всплывало упоминание о Саиль, она была утеряна посреди Северного Ледовитого океана в этом мире. Не было известно, как она там и зачем оказалась, но это была единственная надежда. Я провёл четыре месяца в поисках каких-либо упоминаний, заметок об этом мече, бессильно бился в бесконечных письменах и бумагах. Я не знаю, что толкнуло меня отправиться в анкориджский музей. Наверное, безысходность и многие ночи без сна. Просто брёл по нему, не смотрел даже по сторонам, скорее себе под ноги, и там, в пыльном и безлюдном закутке, наткнулся на маленькую витрину, обветшавшую и незаметную. Там лежало несколько едва не разваливающихся пергаментов. Не приглядись я к ним тогда, не остановись — не знаю, что бы было теперь. Надпись на витрине гласила: «Заметки на неизвестном до сих пор языке.» А я смотрел и узнавал эльфийский, старый. В самом деле почти забытый, но благодаря… Габриэлю и тому, что он когда-то обучал меня, как и тебя, я смог понять кое-какие обрывки фраз. Это были записи из торгового журнала какого-то корабля. Капитан писал, что приобрёл не самым честным образом меч удивительной красоты и лёгкости, выкованный из неизвестного металла, настолько чёрного, что сама тьма расступается перед ним. Он собирался продать его в этом мире за баснословные деньги или оставить себе — стать героем. Последние строки говорили о том, что штормам нет конца, а рукоять меча жжёт его ладонь, а он не находит в себе сил отпустить эту мёртвую, жуткую красоту, отдать на поживу мародёрам или жадным до сокровищ русалкам, тритонам. А ещё там была приписка, сообщавшая примерное местоположение корабля. Я уцепился за эту ниточку, рванулся, очнулся будто бы ото сна, забыл о еде и сне ещё на многие недели — заставить кого-то плыть в те места было почти невозможно, но я справился. Что мне ещё оставалось делать? Один из дедков, у кого ещё сохранилось собственное затхлое судёнышко, за бешеные деньги согласился отвезти меня, хотя постоянно твердил, что место проклято и делать там нечего. Мы плыли дня два, я хотел есть, жажда терзала изнутри — я даже не могу поверить в то, что так долго терпел и держался без единой капли крови. Понимание того, что я могу спасти тебя, подарить тебе лучшее оружие из всех возможных, подгоняло, давало сил. Хуже было другое — пришлось нырять. Да-да, посреди льдин и лютого холода, мне пришлось очаровать дедка, раздеться и нырнуть в пучину. В первые секунды мне показалось, что даже вампирские силы не смогут выдержать такие холод и давление, но становилось легче. Было темно, холодно. Страшно. Руки и ноги сводило судорогой, мозги готовы были лопнуть, от голода я готов был потерять сознание или накинуться на первую попавшуюся рыбину и разорвать прямо так, сырой. Время тянулось, давило, я не знал, где нахожусь и как долго мне ещё надо погружаться вниз. А дна всё не было, и какая-то трусливая надежда появлялась — а вдруг всё же умер? Я струсил тогда, Льюис, мой дорогой, потерял себя, на время потерял разум и хотел лишь есть и выбраться на воздух, в тепло, подальше от всего этого. Хуже всего был голод — клыки так безумно сильно давили, доставляли ужасную боль, впивались в язык, и тогда, когда я уже едва не начал жрать себя самого в этом холоде и темноте, увидел его. Или скорее почувствовал, как природная тьма расходится в стороны, а он излучается свою собственную, дарит прозрение и в то же время не даёт разглядеть что либо. А когда я наконец ухватился за рукоять, появились они — ринулись со всех сторон, защищая своё сокровище. Как сладка была их холодная, особенная кровь. Русалки и тритоны, потерявшие свою суть рядом с этим мечом, пытались убить меня, бессовестного грабителя. Но я был так ужасно голоден, что не побрезговал их полумёртвой кровью, раздирал их глотки, грудные клетки, выпивал нектар из самых сердец. Многие бросились прочь, и лишь один из них, огромный, бледный, с зеленовато-белыми волосами, сияющими в темноте, как и глаза без зрачков, тритон, бросился на меня тогда, когда я упивался очередной жертвой. Полоснул по лицу столь резко, что я даже не понял, что произошло. Опьянел от крови, забыл, что есть что. Тогда мне казалось забавным то, как он корчится и извивается в воде, пытаясь собрать свои кишки — Саиль сама решила, что нужно в это мгновение, направила мою руку. Как поднимался на поверхность — не помню. Помню лишь, что, когда взобрался на борт, и воздух обжёг кожу, кричал от боли, вопил и даже плакал. Как ребёнок, свернувшись на дне этой задрипанной шхуны — соль разъедала лицо и глаза, особенно… рану. Дед что-то лопотал надо мной, вскоре взревел мотор, а я подвывал с ним в унисон, прижимая к себе Саиль. Нет, мне никогда не держать её в руках. Если кому-то, то только тебе, Льюис. Мой король.

Рана теперь была закрыта, я её заботливо перевязал и теперь глядел на вампира, что с такой неохотой и в то же время упоением рассказывал о своём совершенно не радужном погружении за мечом, который, как оказалось, обладает собственным разумом. Я покосился на длинный свёрток, что ехидно прислонился к стене у кровати и будто смотрел на меня в ответ, бросая вызов, мол, что, струсил, мальчик? Фыркнув ему в ответ, я провёл пальцами по шелковистым — теперь уже шелковистым после вечернего умывания — волосам брата, выдавил из себя улыбку:

— Что ж, по крайней мере ты хорошо отдохнул на курортах Аляски.

Вампир глянул на меня с таким возмущением, как будто собирался прямо сейчас взять и задушить после такой душещипательной исповеди, но быстро сменил гнев на милость и даже улыбнулся — кривовато, явно испытывая боль от раны. Не спрашивая разрешения, притянул меня к себе, усаживая на колени и запечатывая губы поцелуем. И мне казалось, что на нём до сих пор остались кристаллики океанской соли, не вымоются до самого конца его жизни. Что ж, может быть и так. Но, во всяком случае, целоваться за это время он не разучился.

— Если вы закончили изливать друг другу души, предлагаю собраться и выезжать. Одному из лазутчиков Тёмных мне уже пришлось свернуть шею, — нас с братом окатило холодом раздавшегося внезапно голоса Павшего.

— Знаешь, что? — внезапно сорвалось с моих губ, пока я будто со стороны смотрел, как вскакиваю с колен брата и надвигаюсь на мрачного и смурного Аэлирна, хватаю его за воротник рубашки и тащу обратно к креслу. – Проблемы и претензии здесь, видимо, только у тебя. И, надо сказать, безосновательные! Так что, молчи и получай удовольствие, а вечером у костра поговорим, ясно тебе?

Мужчина смотрел на меня удивлённо, едва не возмущёно, пока я усаживался ему на колени и принимался целовать. И, хотя губы Аэлирна были упрямо сжаты, он все равно получал удовольствие от этих настойчивых, страстных касаний, я даже слышал как он довольно хмыкнул, собственническим жестом хватая меня за талию. Виктор, словно почувствовав мою необходимость в поддержке, незамедлительно присоединиться к нам, принимаясь осторожно поглаживать Аэлирна по плечам, подбираясь к его ушку. Через силу приоткрыл глаза, смотрел на то, как вампир одаривает своей непривычной лаской удивительное и необъяснимое существо — в неверной утренней полутьме лицо Павшего излучало слабое, но едва ли не осязаемое сияние, тепло, к которому хотелось тянуться, которой хотелось касаться, к которой хотелось прильнуть, ощущать её прикосновения к собственной душе, самой сути. Белёсые ресницы мужчины мелко трепетали, улыбка дрожала, расцветая на тонких, строго очерченных губах, всю прелесть которых мне уже довелось ощутить. Хотелось ощущать их слегка шероховатую мягкость, обветренную прелесть и нежность этой сладкой грубости.

— Полагаю, утренние ласки окончены? — наконец, чуть передёрнув крыльями, проговорил Аэлирн, с лёгкой издёвкой вскинув тонкую чёрную бровь, точно рассчитывал на то, что может обмануть нас своей наигранно обиженной и ехидной интонацией жестов и голоса. — Мы можем отправляться?

— Думаю, да, — проговорил я, решив пустить в ответ лёгкие шпильки, отражая Аэлирна, — думаю, с тобой мы сможем поразвлекаться и после. Как думаешь, Виктор? Можно его оставить в таком состоянии?

— Безусловно — не будем же мы его баловать ещё больше? — подыграл мне брюнет, усмехнувшись и выпрямившись, но я видел, с какой осторожной и почти робкой нежностью коснулись его пальцы — мимолётным дыханием — щеки Павшего.

Удовлетворённо кивнув, медленно поднялся с колен мужчины и направился к зеркалу, в котором видел напряжённое и немного даже злое отражение собственной весёлости — едкие слова возымели правильный эффект, нашли нужный отклик, которого я ждал с такой невероятной жаждой. Возвращая нашему странному ангелу его собственную утреннюю выходку. Застегнув все пуговицы белоснежной рубашки с золотистой тонкой вышивкой, с принялся с педантичностью, которую подсмотрел у своего «воспитателя», заправлять её в тугие тёмные брюки для верховой езды, поправляя узкие манжеты, которое, кажется, немного давили и тёрли запястья. Хуже было с серебряными запонками, но и они сдались перед моим напором, пока сзади возились Аэлирн и Виктор, явно собираясь и одеваясь, как и я. Натянув поверх рубашки жилетку, покрутившись перед зеркалом, я только благодаря этому и смог заметить приближение Павшего. Мужчина взял в руки гребень и принялся расчёсывать меня:

– Пока мы будем ехать по горам, тебе не следует показывать собственное лицо — никто не знает, как много Тёмных уже шастает и шпионит вокруг. Возьмёшь второй плащ Виктора с символикой дома Айнон — они древний, но маленький эльфийский дом, который почти и не влезает в политику, но держится на слуху. Если вдруг кто потребует снять капюшон — такое бывает на мелких постах, то я буду поддерживать иллюзию. Я возьму другой облик, тоже с нужной символикой. Виктор, если вдруг Тёмные спросят у тебя, кто такой и что делаешь рядом с двумя эльфами, то скажешь, что везёшь на допрос. На крайний случай — убьём, но трупы придётся убирать, а это занимает очень времени. Так, Льюис, хорошо?

Мне нравилось слушать его голос сейчас. Он нянчился со мной и Виктором, точно мы были маленькими потерянными детьми, за которыми требовался глаз да глаз. Хотя, может так и было на самом деле? Но впечатление создавалось совершенно иное – хоть Павший и держал марку, выдерживал свой ироничный тон и колкую улыбку, все сходилось на том, что это неподкупное создание старалось загладить перед нами с братом свою вину, хоть то и совершенно не походило на обыкновенного Аэлирна. Он словно бы проникся наконец некими чувствами к нам обоим. А меж тем – мы были готовы и настало время выезжать. Его умелые пальцы заплели мои волосы в тугую низкую косу, и, пусть сперва я и пытался возмущаться и рычать на него, то после перестал.