Каменка

— Да, но бдная родина Гомера и емистокла! возразилъ другой голосъ, и въ немъ Мишель узналъ своего ротнаго:- ждите…. нескоро вернется законное наслдіе четырехвковой жертв турецкихъ кинжаловъ и цпей….

— Австрійцы вторглись въ Неаполь и мы же, имъ въ помощь, стянули войско къ границ, - толковали въ зал.

— И все Меттернихъ, Аракчеевъ.

— Но у насъ Сперанскій, Мордвиновъ….

— Придетъ пора!

— Два года назадъ, Зандъ расправился съ предателемъ Коцебу….

— А вы знаете новую сатиру Пушкина на Аракчеева? — спросилъ кто-то Раевскаго, въ двухъ шагахъ отъ Мишеля.

— Какъ не знать!.. «Достоинъ лавровъ Герострата?» — отозвался тотъ.

— Нтъ, а эти:

«Безъ ума, безъ чувствъ, безъ чести, „Кто-жъ онъ, преданный безъ лести?“

— «Просто фрунтовой солдатъ!»… еще бы! — да гд же онъ самъ? ужли еще спитъ? — произнесъ Раевскій и, обратясь къ Мишелю, сказалъ: вы желали съ нимъ познакомиться…. хотите на верхъ?

— Постой, постой, — крикнулъ Раевскому младшій Давыдовъ, держа листокъ бумаги: Омелько пошелъ будить Пушкина, а онъ ему сказалъ и записалъ въ постели вотъ этотъ экспромтъ….

Давыдовъ прочелъ стихи: «Мальчикъ, солнце встртить должно».

— Мило! прелесть! — раздалось со всхъ сторонъ. Мишель пошелъ за Василіемъ Львовичемъ. Поднявшись изъ сней, по внутренней, круглой, полутемной лстниц, Мишель и его провожатый остановились вверху, у небольшой двери. Мишель почему-то предполагалъ увидть Пушкина не иначе, какъ демонически-растрепаннаго, въ странномъ и фантастическомъ наряд, въ красной феск и въ пестромъ, цыганскомъ плащ. Раевскій постучалъ въ дверь.

— Entrez! — раздался за порогомъ негромкій, пріятный голосъ.

Къ удивленію Мишеля, Пушкинъ оказался въ щегольски сшитомъ, черномъ сюртук и въ блыхъ воротничкахъ. Его непокорные, вьющіяся кудри были тщательно причесаны. Онъ сидлъ у стола. Свтлая, уютная комната, окнами въ садъ, на Тясминъ и зарчные холмы, была чисто прибрана. Ни безпорядка, ни сора, ни слдовъ воспваемаго похмлья.

— Бессарабскій…. онъ же и бсъ-арабскій! сказалъ съ улыбкой Раевскій, представляя Мишелю пріятеля.

— Что, пора?… разв пора? — торопливо спросилъ Пушкинъ, въ попыхахъ подбирая на стол клочки исписанныхъ бумагъ, комкая ихъ и пряча въ карманы и столъ.

Мишель съ трепетомъ вглядывался въ эти клочки, въ этотъ столъ и въ знакомыя по наслышк, выразительныя черты любимаго, дорогаго писателя.

— Пирогъ простынетъ, — съ укоромъ сказалъ Раевскій.

— Ну, вотъ! — поморщился Пушкинъ, оглядываясь на дверь: душенька, какъ бы безъ меня?

— Безъ тебя! да что ты? разв забылъ:

«Тебя, Раевскихъ и Орлова „И память Каменки любя….“

— Оставь, голубушка! ужъ лучше и впрямь о пирог, уныло отвтилъ Пушкинъ, посматривая, все-ли спряталъ со стола.

— Нтъ, — вдругъ перебилъ, заикаясь, красня и самъ сей удивляясь, Мишель: нтъ, это неподражаемо, восторгъ…. "Недвижный стражъ дремалъ…." я все знаю…. или это:

«И неподкупный голосъ мой Былъ эхомъ русскаго народа….»

Пушкинъ, надвая перчатки, радостно и ласково глядлъ на худенькаго и голубоглазаго офицерика, въ стянутомъ воротник и со вздёрнутыми, въ вид крылышекъ, эполетами, неловко и съ нерусскимъ выговоромъ произнесшаго передъ нимъ его стихи.

— А это? — почти крикнулъ взволнованнымъ, дтски-сорвавшимся голосомъ Мишель:

«Увижу-ль я, друзья, народъ неугнетенный, „И рабство, падшее по манію царя?'“

Пушкинъ помолчалъ, взялъ шляпу.

— Не увидишь, милый, не увидишь, славный! — сказалъ онъ съ горечью и, обратясь къ Раевскому, прибавилъ: объясни ему это, Николай.

— Да почему-же? — спросилъ, замедляясь у двери, Раевскій: разв тотъ, въ Грузин, не допуститъ?…

— Малюта Скуратовъ! врагъ честныхъ Адашевыхъ! — проговорилъ Мишель.

— Да, онъ съ искоркой! — вполголоса сказалъ пріятелю Пушкинъ, спускаясь по лстниц.

Мишель разслышалъ эти слова и былъ вн себя, на седьмомъ неб.

Въ теченіе всего того дня, за завтракомъ, обдомъ и чаемъ, Мишель не спускалъ глазъ съ дорогаго гостя. Онъ любовался его шутками, остротами и шаловливымъ ухаживаньемъ за двнадцатилтнею, быстроглазою и хорошенькою Адель, дочерью старшаго Давыдова, которой Пушкинъ, какъ узналъ Мишель, передъ тмъ написалъ извстные стихи: "Играй, Адель."

Вечеромъ молодежь танцовала. Сосднія дамы и двицы пли итальянскія аріи и французскіе романсы. Въ карты никто не игралъ, да и нкогда было. Общая, дружеская и разнообразная бесда длилась далеко за полночь.

Лежа въ постел, въ комнат, также отведенной на верху и случайно по сосдству съ Пушкинымъ, Мишель долго не могъ заснуть. — "Какая разница!" — разсуждалъ онъ: "этотъ домъ, кто общество и т, гд я прежде бывалъ! Правду сказалъ товарищъ: вотъ истинно-умные русскіе люди…. И какъ здсь все просто, безъ чопорности и праздныхъ затй…. Ни лишней, толкущейся, напыщенной челяди, ни всхъ обычаевъ стараго барства…. А разговоры? Давно-ли, въ видныхъ, даже гвардейскихъ семьяхъ, какъ о чемъ-то обычномъ, шли пренія о томъ, какъ полезне наказывать солдатъ? часто-ли и понемногу, или рдко, но мтко? Давно-ли, не на моихъ-ли глазахъ, нечистые на руку офицеры жаловались начальству, что товарищъ этого назвалъ негодяемъ, тому нанесъ ударъ по лицу? А здсь — два генерала, Волконскій и Орловъ, у нихъ въ полкахъ, какъ говоритъ Сергй Ивановичъ, отмнены палки, солдатское хозяйство отдано самимъ солдатамъ, заведены батальонныя школы, библіотеки. И все у нихъ тихо, солдаты отъ нихъ безъ ума. Что же это значитъ? и почему во глав правленія стоитъ ненавистный всмъ Аранчеевъ, а не Мордвиновъ и не Сперанскій, которыхъ вс такъ любятъ и отъ которыхъ такъ много ждутъ? Боже, смилуйся надъ родиной. Вдь я такъ ее сильно, такъ горячо люблю. Ты — высшая правда, наше спасеніе и любовь!" Мишель заснулъ, вспоминая книгу Эккартсгаузена, которою нкогда такъ зачитывался: "Dieu est l'amour le plus pur".

На другой день, когда часть гостей разъхалась и, кром двухъ-трехъ постороннихъ, остались близкіе друзья хозяевъ, Пушкинъ, исполняя желаніе дамъ, прочелъ въ слухъ конченнаго весной въ Каменк "Кавказскаго плнника" и наброски новой поэмы "Братья разбойники". Восторгъ слушателей, особенно Мишеля, былъ неописанный. "Мн душно здсь, я въ лсъ хочу!" шепталъ Мишель, забывая окружающихъ и мысленно слдя за узниками, разбивающими цпи. Онъ сильно обрадовался, когда узналъ, что его полковой товарищъ, по просьб хозяевъ, ршилъ еще погостить въ Каменк.

Тсный кругъ собесдниковъ, по вечерамъ, собирался на половин младшаго Давыдова. Разговоръ сталъ еще увлекательне, живе. Толковали о недавнихъ столичныхъ новостяхъ: объ удаленіи, по доносу Фотія, министра Голицына, о запрещеніи книги преосвященнаго Филарета и "естественнаго права" профессора Куницына, о голод въ Смоленской губерніи, откуда пріхалъ Якушкинъ, о пророческихъ радніяхъ модной сектантки Татариновой и о новыхъ движеніяхъ въ Испаніи и Пьемонт. Кто-то сказалъ, что готовится распоряженіе о закрытіи всхъ массонскихъ и другихъ, тайныхъ и явныхъ, благотворительныхъ обществъ въ Россіи. Послдняя новость вызвала большіе споры.