Камера абсурда

– Вы были ночью в доме Лисянского на правах друга семьи? – спросил я не без ехидства, подчеркнув интонацией «в доме Лисянского».

– Нет, – сказал актер.

«Ну, делай еще одну ошибку, Стасик», – мысленно подзадорил я его. И Ярошевич «внял» моим просьбам, добавив:

– На правах друга дочери Алениной.

– Маши? – улыбнулся я.

– Да, Маши, – твердо посмотрел на меня Ярошевич.

Если бы не работала камера Степы, я бы на этом наш разговор закончил, поскольку уже удостоверился, что Стасик откровенно врет. Ведь он никоим образом не мог являться другом Маши, поскольку к этому времени они неделю как расстались. И она поставила на Ярошевиче в буквальном смысле крест, перечеркнув крест-накрест красным фломастером его фотографию у себя в комнате. И либо Ярошевич заявился к Алениной-старшей, либо у обоих, его и Натальи Валерьевны, просто нет никакого алиби. Тем более железного.

Но камера у Степы работала, и нужно было усилить эффект от своеобразного допроса актера Ярошевича. И я, уставившись в упор на Стасика, чеканя каждое слово, произнес:

– А вот Маша говорит, что вы нашли другую девушку и уже две недели как расстались с Машей и не поддерживаете с ней никаких отношений. А это значит, – решил я забить еще один гвоздь в виртуальную крышку гроба Ярошевича, – что вы говорите неправду и в ночь убийства продюсера Марка Лисянского никак не могли являться гостем Маши.

– На что это вы намекаете? – почувствовал я уже ненависть во взгляде актера.

– Я намекаю на то, Станислав Рудольфович, что вы либо приходили к Наталье Валерьевне, а не к ее дочери, либо попросту не были той ночью в доме Марка Лисянского. И если это так, то данный факт отменяет как ваше алиби, так и алиби Натальи Валерьевны Алениной.

– Вы это серьезно? – уперся в меня взглядом Ярошевич.

– Вполне, – хмуро ответил я.

Ярошевич еще какое-то время прожигал меня ненавидящим взглядом, а потом зло произнес:

– Я это так не оставлю…

– Не возражаю… Нечто подобное я от вас и ожидал, – стараясь быть предельно спокойным, сказал я. – Вам надо как-то гибче быть, что ли, Станислав Рудольфович. Мне кажется, что вы несколько прямолинейны…

– Вы еще пожалеете об этом, – скривилось в злобе лицо Ярошевича.

– Вряд ли, – ответил я.

– А я уверен, – сказал Ярошевич. И, резко повернувшись, пошел прочь, всем своим видом выражая такую решительность, словно он собирается немедленно заняться мной. Не сам, конечно, а через связи родителей, которых у них явно предостаточно…

– А славное получилось интервью, а, Степа? – спросил я оператора, когда актер скрылся из вида.

– Старый, а ты не слишком был крут с этим Стасиком? – заметил Степан. – Мне он тоже не понравился, но можно было как-то поаккуратнее, что ли…

– Нет, в самый раз, – сказал я.

– Он и правда это так не оставит, – произнес оператор, выключив камеру.

– Не оставит, – согласился я. – Что же, будем готовиться к неприятностям. Предупрежден, значит, в какой-то мере защищен.

Степа посмотрел на меня и ничего не ответил…

Глава 8. Любовное гнездышко Алениной, или Если вам сверху говорят: вернись, то непременно следует вернуться

Что делать дальше? Этот вопрос занимал меня последние два часа, пока не позвонила Ирина. Она и вывела меня из некоего ступора, в который я впал после интервью со Стасиком Ярошевичем.

– Ну, как все прошло? – спросила она.

– Как я и предполагал, – ответил я.

– То есть он врал? – попала Ирина в самое яблочко.

– Еще как, – сказал я. – Знаешь, я все больше склоняюсь к тому, что этот Стасик Ярошевич попросту сделал алиби Алениной. А она – ему. И в ночь убийства он в доме Лисянского не был.

– Думаешь, это она его застрелила? – после недолгого молчания спросила Ирина.

– Она, по крайней мере, знала, куда направляется Лисянский и с кем он будет встречаться, – сказал я.

– Не факт, – я слышал, как Ирина вздохнула. – Узнав, что Аленина изменяет ему с Ярошевичем, Лисянский мог и не сказать ей, куда идет. Он совсем мог прекратить с ней делиться чем-либо и вообще разговаривать.

– Мог, – согласился я. – Зато она могла, например, уговорить его дать ей возможность объясниться. Поэтому, выйдя из ресторана, он, если, конечно, это она убила своего мужа, и пошел за ней в тот проулок с мусорными баками.

– Да, с незнакомым человеком Лисянский вряд ли бы пошел в темный двор разговаривать, – в свою очередь, согласилась со мной Ирина.

– Ну, а как твои дела? – поинтересовался я.

– Я все время торчу на съемочной площадке и продолжаю дружить с Машей, – ответила Ирина. – Нового особо я ничего не узнала, но уже знаю точно: она ненавидит свою мать. Видел бы ты, какое выражение лица становится у нее, когда речь заходит об Алениной.

– Ты там только не переусердствуй, – предупредил я.

– В смысле? – не поняла Ирина.

– Не задавай много вопросов и вообще не проявляй особого интереса к Алениной, – пояснил я. – Вся нужная нам информация должна исходить от Маши, как бы по ее инициативе. Без твоего нажима.

– Я так и делаю, – ответила Ирина. – Напрямую никаких вопросов не задаю, и если интересуюсь у нее чем-нибудь, то так, между прочим…

– Молодец, – искренне похвалил я Ирину. – Ты замечательный напарник, и в скором времени мы с тобой вполне можем организовать на паях настоящее детективное агентство.

Я пошутил, но Ирина вдруг ответила вполне серьезно:

– Я тоже думала об этом.

Мысль была интересной и стоила того, чтобы к ней вернуться. Но не сейчас. Позже.

– Я не знаю, что делать дальше, – сказал я. – Надо как-то спровоцировать Аленину, чтобы у нас появились факты, что это она убила Лисянского. Если, конечно, она к этому причастна.

– Я думаю, что причастна, – заявила Ирина.

– Ну и что будем делать? – спросил я.

– Надо установить за ней слежку, – последовал ответ.

– И как ты себе это представляешь? – поинтересовался я. – Мне надо работать, а тебе – готовиться к экзаменам.

– За экзамены я не переживаю, – ответила Ирина. – Я же два года училась в Школе юного журналиста при МГУ, забыл? На это приемная комиссия всегда обращает внимание. Кроме того, у меня много публикаций, а это тоже имеет значение при поступлении.

– Понятно, – сказал я. – Люблю уверенных в себе людей.

– А меня? – вдруг спросила Ирина.

– А тебя – в первую очередь, – ответил я.