Камни

Он вздрагивает, будто от удара, смотрит в упор на женщину, и в этот момент до него доходит, что это не мать.

У неё нарощенные ресницы — не слишком густые, но это заметно.

У матери — тем более мёртвой — никак не может быть таких ресниц.

— Простите, — быстро проговаривает он. — Я… я напугал вас?

Женщина резко качает головой.

— Это вы простите, — отвечает она, и по её голосу Давид снова убеждается, что это не мать.

У той был другой тембр.

— Ничего, — говорит он, моментально придя в себя. — Просто это… это кладбище, тут лезет в голову всякое…

— Мне не стоило подходить в тот момент, когда пришли родственники, — виновато произносит она, пока Давид, сам того не желая, продолжает пялиться на неё, искренне не понимая, как два человека могут быть настолько похожи. Он смотрит в её глаза, будто бы силясь окончательно убедиться, что это не мать.

У неё голубые глаза. У матери были зелёные.

Слово «родственники» выдёргивает в реальность, отвлекая от незнакомки и рассуждений о цвете глаз.

— «Родственники»? — переспрашивает он.

Женщина быстро кивает. Волосы её, хоть и тоже светлые, всё же другого оттенка. Они цвета спелой соломы, а у матери были пепельные.

— Я искала могилу профессора Вайсмана, — говорит она. — Вайсмана Авраама Мошевича. Вы, должно быть…

— Я его внук.

— Простите, мне правда не следовало…

— Всё в порядке, — он бросает быстрый взгляд на цветы — они по-прежнему такие же отвратительные и такие же жёлтые. — Вы, наверное, хотели…

— Я хотела положить цветы, — говорит она. И тут же уточняет: — Можно?

— У евреев это не принято, — отвечает он — но немедленно сожалеет об этом и добавляет: — Но вы положите. Я не против. Правда.

Он отходит в сторону, чтобы не мешать ей. Она оставляет на могиле свой жёлтый отвратительный букет, который уже больше не кажется ему отвратительным, и он наконец решается задать вопрос.

— Вы знали моего деда?

Она качает головой:

— Лично нет. Но я училась на его лекциях, статьях и книгах. Я врач-психиатр.

Он вновь окидывает её взглядом. Она моложе его лет на десять, если не больше, — то есть сейчас ей примерно тридцать или около того. Не слишком солидный возраст для психиатра.

— Вы, наверное, очень увлечены своей работой, — говорит он. — Раз уж отважились отыскать могилу профессора, которого даже не знали лично.

— Это упрёк? — она поджимает губы, и он тут же ретируется:

— Нет, что вы, нет, — он смотрит ей в глаза и неожиданно для самого себя выпаливает: — Как вас зовут? Если это, конечно, не страшная тайна?

Она тихо смеётся, после чего чётким уверенным жестом, которому позавидовали бы многие мужчины, протягивает ему руку:

— Каролина, — говорит она. — Каролина Заболоцкая. А вы?..

— Давид Вайсман, — он пожимает её руку. Она холодная и хрупкая, но вместе с тем — на удивление жёсткая. После чего вдруг переспрашивает: — Ка-ро-ли-на? Так же пишется?

— Конечно, — отвечает она.

И отчего-то он очень рад, что её имя пишется правильно.

Едва вернувшись домой, он тут же включает ноутбук.

Разумеется, всё, что ему нужно, можно было найти с телефона по пути домой. Но Давид отчего-то не стал этого делать.

Момент этот он оттягивал до последнего — так, будто ты тот был торжественным.

Интересующая его информация находится за пару кликов.

Заболоцкая Каролина Витольдовна (отчество-то какое… впрочем, не ему, Самуиловичу, об этом рассуждать), врач-психиатр первой категории, работает в психоневрологическом диспансере № 1 (совсем не далеко от его дома, на 12 линии Васильевского острова), а также принимает в частном медицинском центре.

На 17 линии. Тоже его район.

Это лучше, чем психоневрологический диспансер, думает он.

Следующий клик открывает сайт медицинского центра. Каролина Витольдовна принимает здесь не только как психиатр, а ещё и как психотерапевт.

Наверное, это как раз то, что нужно, убеждает он себя.

Ему нужен психотерапевт, вот что.

Может быть, он… то есть она поможет ему избавиться от этих кошмарных снов и давящих мыслей.

Будь рядом с Давидом его отец, Самуил Соломонович Рейхман, фамилию которого он, Давид, так легко и совершенно не терзаясь совестью, сменил на дедушкину, он отметил бы в своей обыкновенной ироничной манере, что лет уже так десять кряду говорит Давиду о том, что неплохо было бы заняться своим душевным здоровьем, но Давид всякий раз только лишь отмахивается, утверждая, что прекрасно себя ощущает.

И Давиду было бы нечем крыть. Потому что отец сказал бы чистую правду.

Но, к счастью, Самуила Соломоновича рядом с ним нет, оттого Давид волен убеждать себя в чём угодно.

Не отрываясь, он смотрит на экран монитора.

Там есть фото. На нём Каролина Заболоцкая в белом халате и с аккуратно собранными волосами.

Она похожа на отличницу. Наверное, она и была ею — и в школе, и в медицинском институте.

Отчего-то Давид почти не сомневается в этом.

Звук сообщения, пришедшего в мессенджер, отвлекает его. Это Паша, и у него философское настроение. Ему отчего-то приспичило порассуждать в вечер воскресенья о том, что ему-де под сорок, а у него нет ни жены, ни детей и, наверное, уже не будет, и это так тоскливо…

На кой ляд тебе?

Давид отвечает грубо; это выходит случайно, но тем не менее. Паша не обижается — так, как обыкновенно обижаются нормальные люди. Паша не совсем нормальный; он как Форрест Гамп из одноимённого фильма. Порой это ужасно раздражает, но Давид уже успел к нему привязаться.

Извини. Вижу, я не вовремя.

Обиделся таки. Ну ладно.

Паш, я не хотел тебя обижать. Просто ну сам подумай. Сидишь себе в гордом одиночестве с кошкой… кстати, как она там?

Она в порядке. Передаёт тебе привет)

СпасибоJ Ну вот. А то какая-то бабень жрала бы твой мозг ложечкой. Чайной. Ну, или десертной. А по субботам — ножом и вилкой.

Почему по субботам?)

Потому что суббота — это день для радости, дурындаJ А что может быть радостнее пожирания чужого мозга с применением остро заточенных столовых приборов?)

Паша снова не понимает шутку, и Давиду хочется свернуть разговор.

Когда его шутки не понимают, он по обыкновению раздражается.

А как же любовь, Дав?

Господи боже. Павел Иванович, да вы не иначе юная невинная дева, воспитанница Смольного…