Камуфлет

– Ушли?..

Родион Георгиевич подхватил мокрое тело, перенес на диван, изрезанный, но еще крепкий, и принялся мять ушные раковины, затылок, растер шейную ямку, плечи и легонько хлопнул по щекам. Софья Петровна посмотрела осмысленно и произнесла лишь:

– Родион…

Началась целительная истерика. Но кризис миновал счастливо. Через четверть часа Софья окончательно пришла в себя, выплакав и обрывками фраз описав, как одинаковые господа совершали обыск в доме и все время грозили ей тюрьмой, дочки остались под присмотром Глафиры, а она держалась до последнего, но не помнит, как осталась одна, и как… Не будем упиваться страданием женщины.

Наконец стакан с привычными каплями выпит до дна, а Родион Георгиевич устроился прямо на ковре, у изголовья.

– Вы пережили суровые испытания, но могу ли знать, как на исповеди, что делали вчера утром с фести до полудня? – ласково спросил он.

Госпожа Ванзарова всхлипнула:

– И ты мне не веришь? Ну почему? Я же объяснила: встала около полудня, прогулялась в саду, потом пошла на веранду, потом Глафира пришла с девочками…

– Вы были утром одна?

– Да, была…

– И вас никто не видел?

– У меня все теперь перепуталось в голове…

Дело объяснялось бы провокацией охранки и удачным забросом аркана на его шею, если бы в сундуке не было «обрубка». И если бы не нашли Одоленского с разодранным горлом. И если бы не содал С.П.В. Как это ни абсурдно, но верить в невиновность жены надо даже вопреки очевидным уликам.

– Что со мной будет? – Софья постаралась заглянуть мужу в глаза.

– Не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. Я сделаю все.

– Даже после того… Ну, того, что я тебе сказала?

– Вы мать моих детей.

Софья Петровна спустила ноги с дивана, села прямо, как могла, и попыталась вздернуть подбородок подобающе гордо:

– Родион, я должна сознаться…

– Хватит ли для этого сил?

– Да, хочу это сделать прямо сейчас…

– Извольте.

– Я солгала.

Родион Георгиевич исключительно спокойно спросил:

– И в чем же?

– Наговорив гадостей, незаслуженных оскорблений. Ты хороший и честный человек, я была не права.

– Благодарю вас…

– Но я увлечена другим.

– Это уже не имеет значения… – с некоторым облегчением проговорил обманутый муж. – Все равно буду зафифать вас.

– Пойми, это больше, чем дачный флирт. Огромное чувство захватило меня всю.

– Не хочу огорчать, но роман окончен. Князь Одоленский сегодня утром… скончался, – Родион Георгиевич милосердно опустил подробности.

– При чем здесь какой-то Одоленский? Не знаю никакого Одоленского!

Повадки и ужимки лучшей половины были изучены до мелочей. И потому следовало признать: не юлит. Видимо, она действительно незнакома с князем. Тогда с кем? И тут Родион Георгиевич не нашел ничего лучшего, как брякнуть:

– Кто же твой любовник?

Софья Петровна вскочила, хоть и покачнулась, оправила мокрые волосы.

– Не смейте говорить мне подобные гадости! – бросила она с достоинством королевы, идущей на плаху, и, спотыкаясь, гордо удалилась.

А коллежский советник ощутил тяжесть. Груз имел вид совершенно нематериальный, назывался «Выбор между долгом и обстоятельствами», но к стенке припер покрепче оглобли. Не хотелось, но требовалось немедленно заглянуть в кое-какую комнатку.

Августа 7-го дня, лета 1905, около часу, +25 °C.

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Доподлинных сведений о ней мало. Хотя всякий чиновник, даже затрапезного чина, полушепотом и с оглядкой клялся, что был там. Причем каждый описывал по-своему. Говорят, что выглядит она чрезвычайно просто: не каморка, а чулан даже, без окон, всегда темная и затхлая, из мебели – шкафы-картотеки, рабочий столик с лампой и скрипучий стул, ни сейфа, ни тайника. Шепчутся, что попасть в нее можно через кабинет директора Департамента полиции, да и то если отодвинуть нужную портьеру, за которой скрывается гладкая, без ручки, дверь, оклеенная обоями в цвет стен. А ключ хранится у Самого, передается в руки преемнику. Что ж скрывается там?

В середине прошлого века в Министерстве внутренних дел явилась особая картотека, в которую стали собирать донесения филеров, полицейских, городовых, врачей, прислуги, тайных агентов, дворников и доносы честных горожан, касающиеся только одного предмета: мужеложцев столицы. Невзирая на их общественное положение – от актеришки до министра.

К заведенному делу прикладывалась фотографическая карточка, подробный список любовников и друзей, как бывших, так и нынешних, описывались даты и места встреч. А еще с канцелярской прямотой сообщалось об интимных пристрастиях и способах их удовлетворения.

Для чего была нужна картотека, осталось загадкой. Никаких карательных мер против господ, взятых на учет, не предпринималось. Они делали карьеры, получали чины и награды. Даже происшествия совершенно скандальные, к примеру, с молодыми солдатиками, оставались без последствий. В столице отношение к мужеложцам было либеральное. Императоры Александр III и Николай II прощали не только Чайковского и князя Мещерского.

По заведенным делам регулярно составлялись записки и отправлялись куда-то наверх. Кто их читал, какие делал выводы, оставалось неизвестным. Но заведенный порядок действовал безотказно. Картотека процветала и полнилась новыми подробностями. Только вот добраться до нее невозможно. Зато другое негласное собрание хранилось буквально в стенах Управления сыска. Как только Филиппов принял столичный сыск, то сразу организовал свою маленькую картотеку мужеложцев, а доступ к ней закрыл вовсе.

Дежурившему чиновнику Родион Георгиевич сообщил, что подпишет документы в кабинете начальника, потому что ожидает телефонограмму из министерства, попросил не беспокоить с докладом полчаса и запер дверь.

Стены покрывались картинками, фотографиями, наградными листами и прочей мишурой, чем сильно отличались от спартанской пустоты кабинета Ванзарова. Портьера прикрывала вход в заветную комнату.

Занавес был отдернут решительно. Узкий след на обоях указывал дверь, замочная скважина пряталась под изгиб орнамента. Он порылся в кармане, выудил проволочку, вставил в отверстие, поддел и нажал. Замок хрустнул. Зацепив мизинцем прорезь, осторожно дернул на себя. И дверь мягко приоткрылась.

Тусклая лампочка осветила каморку размером с платяной шкаф. Напротив входа размещался картотечный стеллаж. Не следовало хватать что попало: Филиппов мог оставить метки.

Тщательно осмотрев ящик с буквой «О» на предмет паутинок или ниточек, Родион Георгиевич вытащил архивный короб, перебрал карточки и быстро нашел то, что искал.

На снимке романтичный юноша устремил томный взгляд в «мир грез и фантазий». А записи сообщали, что Одоленский, известный в столице «тетка», предпочитает роль «жены», часто меняет любовников. Однако из партнеров указывался только один. Карточку завели недавно, не позже апреля. Главное, что упоминания о Софье Петровне не нашлось. Впрочем, как и о Николае Берсе.